На своем месте

Глеб Ларин привык получать то, что хотел. А хотел он теперь продлить это странное существование вне времени. Он отправил с планшета лаконичное письмо помощнице в Москву, отодвинув все встречи на неделю. Пусть думают, что он задерживается из-за переговоров. На самом деле он покупал время. Время для них.

Он осторожно притянул к себе её тёплое, расслабленное тело. Она бессознательно вздохнула и уткнулась лицом в его плечо. Это простодушное доверие во сне тронуло его сильнее любой страсти.

«Ну что же, Кира Валерьевна, — мысленно сказал он, глядя на розовеющее небо. — Давай посмотрим, что из этого получится. У нас теперь есть время».

Кира проснулась от странного чувства. Тело было разбитым, в висках стучало, но при этом каждая мышца пела тихую песню удовлетворения. И было тепло. Не от солнца, а от другого тела рядом.

Память вернулась стремительно и безжалостно: бар, лифт, его руки... Жар, стыд, безумие, восторг. Она зажмурилась.

«Надо бежать. Сейчас. Пока он не проснулся. Забыть этот позорный сон».

Осторожно приоткрыла глаза — и замерла.

Он не спал. Глеб лежал на боку и смотрел на неё. Не оценивающе, не с усмешкой. Взгляд был тёплым, пронизывающим, с желанием, от которого у неё внутри всё сжалось. И с нежностью. Той самой, которой ей так не хватало много лет.

Этот взгляд обезоружил её панические мысли. Он видел её — спящую, растрёпанную, беззащитную — и в его глазах не было насмешки. Было восхищение.

— Доброе утро, — сказал он хрипловато. — Ты как?

— Жива вроде, — ответила она, удивляясь своему голосу. — Хотя некоторые части тела требуют отдельной инвентаризации.

Он усмехнулся. Улыбка у него была хорошая — не хищная, а почти мальчишеская.

— Сначала душ, — она попыталась встать и поняла, что ноги дрожат.

Он рассмеялся — негромко, довольно.

— Я тебя обидел?

— Нет, — честно ответила она. — Но впечатлений на сегодня хватит.

Он протянул руку, коснулся её щеки.

— Это только начало.

И в этот момент в голове у Киры что-то щёлкнуло. Логика, долг, стыд отступили перед простой, животной правдой.

Почему бы и нет? Ведь именно это и было её планом. Он ничего не знает о ней. Она не знает его. Они — две случайные точки, пересекшиеся на несколько дней. Просто курортный роман. Красивый, жаркий, ни к чему не обязывающий. Разве не за этим она сюда приехала? Чтобы сбежать, забыться, почувствовать что-то, кроме боли?

Он дал ей это. В его объятиях она была не брошенной женой, а просто женщиной. Желанной. Страстной. Счастливой. Такой... живой.

Это и будет её местью Андрею. Возможностью снова поверить в себя. А потом они разъедутся. Останутся только воспоминания. Воспоминания о том, как она позволила себе быть счастливой и безумной всего один раз в жизни.

Этот шанс лежал рядом и смотрел на неё тёмным, обещающим взглядом.

И Кира, отбросив все сомнения, сделала выбор. Не он потянулся к ней первым. Она сама, медленно, протянула руку. Её пальцы коснулись его щеки, провели по линии скулы.

Этот жест был для него всем. Ответом. Приглашением. Разрешением.

В его глазах вспыхнул огонь. Но на этот раз не было той первобытной ярости. Была медлительная, почти церемонная страсть. Он целовал её так, будто у них была вечность.

Часть 4 — Семь дней

И всё закружилось снова. Теперь в этом безумии была не только ярость отчаяния. Была и радость. Радость согласия. Радость того, что она решает свою жизнь, сама выбирает это падение. Она отдавалась не как жертва, а как соучастница.

Они теряли счёт времени. И Кира думала только об одном: пусть этот день никогда не кончается. А что будет потом... Потом будут воспоминания. И они будут такими яркими, такими жаркими, что их хватит, чтобы согревать долгую, спокойную жизнь.

Они пробыли вместе семь дней.

Семь дней, выпавших из времени, из реальности, из всех законов, по которым до этого жила Кира.

Он раздевал её медленно, смакуя каждый сантиметр обнажающейся кожи, каждую реакцию. Его пальцы находили те точки, о существовании которых она даже не подозревала. Он заставлял её стонать, кричать, выгибаться, просить. Он брал её жёстко и нежно, быстро и томительно долго, и каждый раз это было по-новому.

— Ты как наркотик, — выдохнул он однажды, когда она лежала без сил, прижимаясь к его влажной груди. — Не могу остановиться.

— А надо? — спросила она.

Он не ответил. Только притянул её ближе и поцеловал в макушку.

Именно тогда Кира поймала себя на страшной мысли: она влюбляется. Не в курортный роман, не в красивые жесты — в него. В то, как он смотрит, как смеётся, как заказывает ей чай с имбирём, когда у неё лёгкая тошнота от смены климата.

Просыпалась Кира на рассвете не от звука, а от ощущения. От тишины, которая была не пустой, а густой и бархатной, нарушаемой лишь далёким, убаюкивающим рокотом океана. И от тепла. Тепла чужого тела рядом. Она лежала на спине, а его рука, уверенная, лежала у неё на животе, ладонь распластана, будто замеряя тихие всплески жизни внутри.

Она не шевелилась, вглядываясь сквозь полупрозрачные шторы в разгорающуюся полоску рассвета. Всё в этом пространстве кричало о другом мире. Мире лёгкой, непринуждённой роскоши, который она всегда считала чужим. А теперь она проснулась в его эпицентре.

Стыд и паника подступали комком к горлу, но их оттесняла странная, глубокая усталость. Усталость от долгого напряжения. И тихое, предательское любопытство.

Эти дни стали водоворотом, но не только страсти. В них появились просветы — долгие, ленивые разговоры на террасе, когда солнце клонилось к закату и воздух становился томным. Они говорили обо всём, кроме главного. Не касались прошлого, не строили планов на будущее. Их диалоги были похожи на игру в мяч — лёгкую, изящную, где каждый ловил мысль другого и отбрасывал свою.

Кира рассказывала о книгах, которые любила в юности, о том, как однажды вела почти безнадёжное дело и выиграла его. Он говорил о музыке, о впечатлениях от далёких стран, но не как турист, а как человек, умеющий подмечать суть. Она ловила себя на мысли, что он умён, начитан и ироничен. Это было неожиданно и опасно притягательно.

Она отвечала осторожно, обходя личные мели, и чувствовала, как между ними натягивается невидимая струна недоговорённости.

В одно из первых совместных утро, глядя на её профиль, освещённый первым лучом, он спросил:

— А как тебя называли в детстве? Родные, близкие?

Она замолчала, глядя в темнеющий океан. Ей почему-то показалось, что настоящее имя сейчас будет звучать слишком откровенно, слишком по-настоящему. Оно привяжет её к этой жизни, от которой ей скоро предстоит отказаться.

Вырвалось само, тихо:

— Мила.

Кира не догадывалась, что Глеб уже знал о ней всё, что можно было узнать за такой короткий срок. Паспорт и свидетельство о разводе рассказали свою историю, а его помощница за сутки добыла сухую справку: успешный юрист, разведена, двое взрослых детей. Но он хотел слышать это от неё. Хотел, чтобы она ему доверилась. А она отгораживалась милым, ничего не значащим псевдонимом.

Ему стало обидно и больно. Не от её отказа, а от понимания, насколько глубоко она ранена, насколько крепко заперта в своей раковине. Он ловил её редкие, непроизвольные улыбки, видел ум в её глазах, когда она спорила о чём-то, чувствовал её доброту в том, как она говорила о детях, даже не называя имён. Она оказалась умной, сильной, невероятно цельной.

И он понял, что в лоб, открыто, ничего не получится. Слишком горда, слишком осторожна. Она не доверяет никому, особенно мужчине.

И тогда у него созрел план, отчаянный и циничный, который в его голове выглядел как романтический жест. Если она не хочет открывать своё прошлое, боится обязательств, нужно создать для неё новую реальность. Сначала заманить в неё, а уж потом... а уж потом он сделает всё, чтобы она в этой реальности осталась.

Он сам с удивлением ловил себя на мысли, что готов на всё, лишь бы эти дни не кончались. Впервые после предательства Кристины, после многих лет холодных связей и глубокого недоверия к женщинам, он почувствовал не просто влечение, а острое, почти болезненное желание... завладеть. Не телом, а жизнью. Этой молчаливой, раненой, невероятной женщиной, которая назвалась Милой.

Часть 5 — Красивый роман

Их дни обрели ритм, похожий на дыхание океана — плавный, гипнотизирующий, вечный в своей изменчивости.

Утром они просыпались вместе с солнцем. Глеб заказывал завтрак, и они ели его прямо в постели — спелые манго, сладкую папайю, воздушные круассаны, которые таяли во рту. Кира, обычно строгая к себе даже в еде, позволяла себе эту сладкую безответственность. Сидя среди смятых шёлковых простыней, с крошками на подушке, она чувствовала себя одновременно развратной и невинной, как подросток, тайком пробующий запретный плод.

— Ты ешь, как птичка, — говорил Глеб, наблюдая, как она осторожно отламывает кусочек круассана.

— А ты — как человек, который знает, что завтрак уже оплачен, — парировала она, и они смеялись, а потом целовались, и на губах оставался вкус кофе и сладкой выпечки.

После завтрака они шли на пляж — рано, когда солнце ещё не жгло, а песок был прохладным и влажным. Их прогулки были молчаливыми, но это было не неловкое молчание, а наполненное — шумом прибоя, криками чаек, шелестом пальм. Он брал её за руку, и его ладонь, тёплая и уверенная, казалась единственной твёрдой точкой в этом плывущем мире.

Иногда они останавливались, и Глеб что-то показывал — необычную ракушку, следы краба на песке, корабль на горизонте.

— Смотри, — говорил он однажды, указывая на двух чаек, деливших рыбу. — Настоящая семейная сцена.

— Жестокая, — усмехнулась Кира.

— Но честная, — парировал он. — Каждый борется за своё место.

В такие моменты она ловила себя на том, что слушает не только его слова, но и тембр голоса, следит за выражением его лица, за тем, как морщинки у глаз сходятся, когда он улыбается. И каждый раз в груди что-то сжималось — сладко и больно одновременно. Она начинала запоминать его. Его привычку поправлять волосы, когда думает. То, как он прищуривается, глядя на море. Как смеётся — негромко, с лёгким хрипловатым оттенком.

Обедали они где придётся — иногда в маленькой забегаловке у воды, где ели рыбу-гриль пальцами, иногда в их пентхаусе. Но ужин всегда был особенным. Глеб устраивал его на террасе, когда уже опускались сумерки и зажигались первые огни вдоль побережья. Свечи в стеклянных колбах мерцали, отражаясь в тёмной воде бассейна.

Однажды вечером, когда подали десерт — шоколадный фондан с тающим сердечком, Глеб сказал:

— Знаешь, что мне нравится в тебе больше всего?

— Что? — спросила она, чувствуя, как учащается пульс.

— Ты не играешь. Не пытаешься казаться лучше. Ты просто есть.

Она опустила глаза, водя вилкой по тарелке.

— Возможно, мне просто не хватает воображения для игр.

— Или смелости быть собой, — тихо добавил он. — Это дорогого стоит.

Именно после таких разговоров, после таких ужинов, когда вино согревало, а свечи отбрасывали танцующие тени на его лицо, страх подкрадывался к ней. Не тот острый страх, что заставляет бежать, а тихий, ползучий ужас перед неминуемым концом. Она начинала считать дни. Их оставалось уже не семь, а пять. Потом три. Каждый восход солнца, каждый закат приближал момент, когда этот волшебный пузырь лопнет.

По ночам, когда он спал, а она лежала без сна, прислушиваясь к его дыханию, страх становился осязаемым. Она боялась не расставания — с расставаниями она справится. Она боялась той пустоты, что наступит после. Боялась, что вернётся в свою жизнь и не сможет в неё вписаться. Что её квартира покажется слишком тихой, работа — слишком скучной, а собственное отражение в зеркале — чужим.

Но страшнее всего было другое — она всё более убеждалась, что влюбляется. Не в курортный роман, не в красивые жесты и дорогие ужины, а в него самого. В того мужчину, который слушал её, не перебивая. Который помнил, что она вчера сказала про нелюбовь к устрицам. Который однажды утром, не спрашивая, заказал для неё чай с имбирём, когда она пожаловалась на лёгкую тошноту от смены климата.

Эта любовь пугала её больше всего. Потому что была настоящей. А всё настоящее, как знала Кира, имеет свойство заканчиваться. Или превращаться в нечто другое, зачастую — уродливое. Предательство Андрея научило её этому с жестокой наглядностью.

Однажды во время вечерней прогулки по берегу она вдруг остановилась.

— Знаешь, что самое страшное в таких историях? — спросила она, не глядя на него.

— Что они заканчиваются? — предположил Глеб.

— Нет. Что ты начинаешь верить, будто они могут не кончаться.

Он не ответил сразу, лишь крепче сжал её руку. Они стояли так, пока волны не начали лизать их босые ноги, напоминая о том, что всё течёт, всё меняется, и ничто — даже этот прекрасный миг — не вечно.

В этот вечер между ними пробежала первая трещина — не громкая ссора, а тихое, щемящее понимание, что воздушный шар их прекрасного сна начинает терять высоту. Они говорили об отъездах, о билетах, о мире за пределами пентхауса, океана и этого сказочного курорта. Глеб говорил легко, строя планы, в которых она уже неотъемлемо присутствовала. А Кира ловила себя на том, что мысленно примеряет на себя эти планы, как чужое, но невероятно красивое платье, и боится сделать неловкое движение, чтобы не порвать ткань.

И в этот момент она поймала его взгляд. Не тёплый, не усмехающийся, а тот самый — с обложки безумного романа. Пристальный, проникающий, почти физически ощутимый. Взгляд человека, который уже всё решил.

И она испугалась. Не его. Себя. Той бездонной глубины внутри, в которую она была готова рухнуть без остатка.

Часть 6 — Разоблачение

На восьмой день он предложил:

— Давай сбежим отсюда ненадолго. Покажу тебе одно место.

Местом оказался старинный храм в джунглях, куда водили туристов. Кира согласилась с лёгким сердцем — всё это казалось частью того же прекрасного, нереального сна.

У храма, среди каменных изваяний богов, их окружила весёлая толпа. Началось представление с танцами, музыкой, яркими одеждами. Кира смеялась, ловя взгляд Глеба, который смотрел на неё с затаённой, тёплой усмешкой.

Потом один из «жрецов»-артистов предложил им пройти шуточный обряд благословения.

— Это проводят у нас для туристов! Просто шоу!

Они стояли, держась за руки, пока им повязывали цветочные браслеты и произносили скороговоркой что-то на местном языке, заставляя повторять за собой простые слова. Кира повторяла, улыбаясь, чувствуя себя ребёнком на празднике. Глеб повторял за ней, но его взгляд был серьёзным, пристальным.

Он знал, что делает. Это был его ход. Его ловушка, задуманная как подарок. И как гарантия того, что она не сбежит, как сбежала Кристина.

В конце «жрец» вручил им свиток, туго свёрнутый, перевязанный лентой.

— Сувенир! На память о празднике!

Кира, смеясь, сунула свиток в пляжную сумку. Она даже не развернула его тогда. Это была часть шоу. Милая безделушка.

Той ночью, вернувшись в пентхаус, они стояли на террасе. Океан шумел внизу, а небо было усыпано чужими, южными звёздами. Он обнял её сзади, прижав подбородок к её виску.

— Спасибо, — тихо сказала она, не уточняя, за что. За эти дни. За возможность просто дышать.

— Это только начало, Мила, — так же тихо ответил он, и в его голосе была такая твёрдая уверенность, что у неё на мгновение перехватило дыхание.

Она не знала, что он говорит не персонажу, не «Миле», а ей — Кире Соколовой. Той, чью жизнь он уже твёрдо решил сделать своей.

А свёрнутый свиток лежал в сумке, как неразорвавшаяся бомба.

Утром она проснулась раньше. Глеб ещё спал.

Она накинула его рубашку — белую, льняную, пахнущую им — и вышла на террасу. Потом вспомнила про вчерашний «сувенир». Достала из сумки свиток, развязала ленту.

Бумага плотная, пергаментная. Вверху витиеватые буквы местного алфавита, ниже — перевод на английский. «Свидетельство о благословении».

Она лениво пробегала глазами строчки. «Да будут сердца их едины под взором богов... да сопутствует им удача...»

Потом увидела имена.

Муж: Глеб Михайлович Ларин.

Жена: Кира Валерьевна Соколова.

Она заморгала. Буквы не исчезали.

Соколова. Кира Валерьевна. Её настоящие данные. Те, которые она ему не говорила. Никогда.

По спине пробежала дрожь.

— Нравится сувенир? — раздался голос с порога.

Она резко обернулась. Глеб стоял в дверях, прислонившись к косяку. Наблюдал. В глазах — тёплая, довольная усмешка.

— Что... что это?

— Что именно? — Он подошёл, взял свиток из её онемевших пальцев. Взглянул с деланным любопытством. — О, смотри. Наши имена? Наверное, из данных бронирования взяли.

Он пожал плечами, будто это ерунда.

— Ну, или боги всё знают. Теперь, выходит, ты перед ними моя официальная жена.

Он произнёс это с лёгкой, шутливой интонацией. Но каждое слово падало, как монета на весы.

— Никуда от меня теперь не денешься, Кира Валерьевна. Союз скреплён. Пусть и в шутку.

Глеб улыбался, глядя, как она переваривает. Как страх и недоверие борются в ней с желанием поверить.

— Не бойся, — сказал тихо, касаясь её щеки. — Это на счастье. Я позабочусь обо всём. И о тебе.

Свиток лежал между ними, как тихая пощёчина, как договор, который она подписала, даже его не читая. Теперь она знала: бежать от него будет не просто трудно. Будет невозможно. Потому что он знал, кто она. И, судя по всему, знал с самого начала.

Вечером, когда они снова ужинали при свечах, Кира подумала, что, возможно, настоящая смелость — не в том, чтобы сбежать от боли, а в том, чтобы позволить себе чувствовать, зная, что этому чувству суждено стать воспоминанием. Горьким и сладким одновременно, как тот шоколадный десерт, что таял у неё во рту, оставляя послевкусие, от которого хотелось и плакать, и смеяться.

Часть 7 — Снова в бега

И тут между ними пробежала первая прохладная тень — разговор о билетах, об отъездах, о возвращении в «реальную жизнь». И Кира, поймав его пронзительный, почти одержимый взгляд, вдруг испугалась. Не его. Себя. Той бездонной глубины чувств, в которую она уже почти рухнула с головой. Страха, что всё это для него — лишь временное отдохновение, сильнодействующее, но преходящее лекарство, а для неё — смертельно опасная ловушка.

Восемь дней и ночей в золотой клетке пентхауса пролетели как один долгий, прекрасный и страшный сон.

Ночью она проснулась от жажды. Глеб спал.

Она, накинув его белую льняную рубашку, пахнущую его кожей, дорогим мылом и океанским ветром, выскользнула за водой. В гостиной, залитой серебристым светом, царил тёплый полумрак.

Её босые ступни замерли на прохладном паркете, когда из приоткрытой двери кабинета, где он периодически «работал», донеслись приглушённые, но очень оживлённые голоса.

Два мужских голоса. Один — с мягким местным акцентом, другой — русский, с подобострастными, слащавыми нотками.

«...Босс просто светился от счастья, когда всё с этой русской леди сложилось, — усмехался русский голос. — Настоящий трофей, я вам скажу. Не то что местные... А уж как он её обставил с этой „церемонией“! Шедевр режиссуры!»

Кира прилипла к прохладной стене, превратившись в слух. **Холодная** струйка страха пробежала по позвоночнику.

«Всё для „мероприятия“ в храме подготовил, — продолжал русский, и в его голосе слышалось неподдельное восхищение. — Персонал проинструктирован, „жрец“ — свой, проверенный человек. Сюрприз удался на все сто. Думаю, она до сих пор под впечатлением».

«Босс знает, что делает, — усмехнулся второй голос. — Отель его, люди его. Что захочет, то и получит. Сколько их тут за эти годы сменилось... ярких, красивых бабочек. Но эта, кажется, особенная. Интересно, надолго ли?»

Кира уже не слушала продолжения. В ушах встал оглушительный, звенящий гул, заглушающий даже рокот океана. Хозяин отеля. Мероприятие. Свои люди. Сколько их было...

Отдельные осколки фраз, как осколки зеркала, сложились в чудовищную, кристально ясную картину.

Он не был случайным отдыхающим, богатым поклонником. Он был режиссёром-постановщиком. Владельцем сцены. И всё — эта «случайная» встреча в лифте, эти восемь дней и ночей забвения, вчерашний трогательный «сюрприз» в древнем храме — всё было частью грандиозного, дорогого спектакля. Частью изощрённой охоты скучающего сибарита, для которого она стала новым, сложным трофеем.

Вернувшись в спальню, она несколько секунд просто смотрела на его спящее лицо, высеченное из мрамора лунным светом.

«Дура. Наивная, доверчивая дура», — прошептала она без звука, и в груди не было боли. Была знакомая, стальная, обжигающая ярость. Ярость женщины, которую уже однажды использовали, выжали и выбросили, и которая поклялась себе, что это в её жизни — в последний раз.

Она собрала вещи быстро, дрожащими руками. Не всё — только самое необходимое, своё. Потом достала из самого дальнего кармана сумки выключенный телефон. Руки тряслись так, что она трижды промахнулась мимо кнопки включения. Загрузка казалась вечностью.

Первый и единственный звонок — сыну. Максиму. Три часа ночи в Москве.

— Макс, — её голос прозвучал хрипло, но чётко, без тени сомнения или истерики. — Слушай внимательно. Я на Бали. Мне нужно уехать. Прямо сейчас. Поменяй мне билет на ближайший рейс в Москву. Любой. Через что угодно. Сделай это немедленно.

— Мам, что случилось? Ты в порядке? — в его сонном голосе тут же зазвучала паника.

— Всё в порядке. Просто сделай. И не звони, пиши. Я сама позвоню, когда смогу. Люблю тебя.

Она положила трубку, отключила звук и вибрацию. Через несколько минут пришло смс: «Готово. Рейс через Сингапур, вылет из Денпасара в 06:20. Билет на почте. Мам, пожалуйста, береги себя».

06:20. У неё было меньше трёх часов.

Один последний раз она обернулась на спящего Глеба. Никакой нежности, никакой грусти. Только **презрение** — к нему, за этот грязный спектакль, и к себе — за то, что снова попала в ловушку.

Затем она сняла с пальца тонкое золотое кольцо — то самое, что он подарил ей в первый день, сказав: «Чтобы не потерялась». Горькая, циничная шутка. Положила его на тумбочку, аккуратно рядом с его часами.

Пусть знает.

Босиком, с туфлями в руке, она выскользнула из пентхауса. В лифте, глядя на своё бледное, искажённое отражение в зеркальных стенах, она поймала себя на мысли, что чувствует ровно то же самое, что и тогда, уезжая от мужа: не острую боль, а огромную, зияющую пустоту. И дикую, неистовую решимость эту пустоту заполнить. Чем угодно. Только не очередной ложью.

Она прошла через спящее, освещённое мягким светом лобби. Ночной портье, тот самый, что всегда встречал их с сияющей улыбкой, кивнул ей с той же самой профессиональной полуулыбкой. Ещё один актёр.

Сердце сжалось от нового приступа тошноты. Она вышла в тёплую, влажную, пахнущую цветами и океаном ночь. Такси до аэропорта ждало у подъезда — они всегда здесь стояли.

Сидя в машине, мчавшейся по тёмной дороге, окаймлённой силуэтами пальм, Кира смотрела в окно на промелькнувшие огни отелей и понимала: она сбежала. Снова.

Но на этот раз она бежала не от боли прошлого, а от поддельного, ядовитого будущего. От человека, который оказался не спасением, а самой изощрённой ошибкой в её жизни.

И она поклялась себе, глядя в темноту, что это бегство станет для неё последним.

Больше она бегать не будет.

Глава 3. Один шанс

Часть 1 — Жена или мошенница

Когда Кира проснулась тем утром в своей московской квартире, осознание накрыло её новой, гнетущей волной. Она — законная жена Глеба Андреевича Ларина. Не сон, не фантазия. Юридический факт, закреплённый гербовыми печатями и подписями, от которых теперь не отмахнуться.