Полная версия
Глава 3: Кафе и Незнакомец.
Мерседес шёл ровно, убаюкивая мягкой подвеской и стерильной тишиной салона. Климат-контроль дул прохладой в лицо, запах кожаных сидений кружил голову ощущением полной власти. За окном мелькал серый асфальт, размазанный в сплошную ленту скоростью, и Андрей наконец-то почувствовал, как отпускает утреннее напряжение. Он переборол. Он вырвался. Он — хозяин этой дороги.
Дорога стелилась под колёса, ровная, прямая, предсказуемая. Андрей расслабил плечи, размял пальцы на руле. Мерный гул мотора — восемь цилиндров, тёплый, бархатный звук — заполнял салон. За окном проплывали поля — голые, мокрые, бесконечные. Изредка мелькали указатели, но Андрей на них не смотрел. Навигатор вёл, дорога была знакомой, и мир за стеклом существовал только как фон. Декорация к его поездке, к его карьере, к его триумфу.
Мхитарян. Имя всплыло из ниоткуда, холодное и липкое. Вернулся не таким. Андрей нахмурился, отгоняя воспоминание. Чепуха. Артём напуган, несёт чушь. Мхитарян уволился по состоянию здоровья — бывает. Люди ломаются. Не все выдерживают. Но он, Андрей Бохин, выдержит. Он всегда выдерживал.
Ровно до того момента, как руль не вырвало из рук.
Машина резко рыскнула влево. Андрей вцепился в кожу обода, костяшки побелели, мышцы предплечий свело судорогой. Компьютер на панели залился тревожным красным: «Ошибка давления шин. Остановите автомобиль».
Сердце ударило в рёбра. В глазах потемнело. Выругавшись сквозь зубы, Андрей в топил тормоз, и машину поволокло по обочине, дико виляя задом. Мир за стеклом завертелся — грязь, трава, серое небо, — и наконец машина замерла, уткнувшись передним колесом в кювет.
Тишина. Только шум дождя за стеклом.
Он вышел. Моросил противный, мелкий дождь — не капли, а водяная пыль, которая тут же облепила лицо, забилась в ноздри, пропитала насквозь ворот рубашки за какие-то секунды. Левое переднее колесо осело на литой диск, бессильно подогнув лапу. Боковина шины была разорвана — рваная, мясистая рана, из которой торчали белые нити корда, как сухожилия.
— Просто заебись, — выдохнул Андрей в сырую пустоту трассы. Голос прозвучал глухо, его сожрала серая стена дождя.
Он обошёл машину, ботинки чавкали в жирной, набирающей вес грязи. Статус. Дорогой костюм. Мерседес. Всё это утонуло в коричневой жиже. Итальянские ботинки — ручной пошив, четыре часа в бутике на Столешниковом переулке — превратились в два мокрых, грязных комка. Дорожная грязь въелась в светлую строчку, оставляя бурые пятна, которые не выведет ни один крем. Статус, ради которого он пахал три года, спал по четыре часа, терпел Машину тревогу и холодные взгляды Артёма. Теперь этот статус стоял по колено в грязной луже на обочине трассы, и дождь смывал с него весь лоск.
В висках стучало. Не от дождя — от вчерашнего. Ночь в клубе. Виски, который не пошёл. Ссора с Машей — её слёзы, разбитая чашка, её голос, сухой: «Иди. Только не ври, что вернёшься». Он не позвонил. И не позвонит. Потом — звонок Артёма, его выгоревшие глаза, удавка дедлайна. Андрей не спал почти сутки. Его тело было мешком, набитым свинцом, и каждая клетка кричала: ляг, закрой глаза, забудь.
Но нельзя было забыть. Нельзя было лечь. Потому что ему нужно было успеть до вторника назначить встречу, от которой зависело всё. А встреча ещё не была назначена. И он ехал в неизвестность, надеясь на чудо.
Он поднял голову и увидел спасение. В пятистах метрах, у обочины, мерцала неоновая вывеска: «КОФЕЙНЯ И ШИНОМОНТАЖ». Буквы горели неровно, подрагивая — одни ярче, другие тусклее. Тёплый жёлтый свет лился из окон, и даже отсюда, сквозь пелену дождя, Андрей почувствовал запах жареного лука и кофе. Запах цивилизации.
— Ну хоть что-то, — выдохнул он.
Он доковылял до шиномонтажа — маленького бокса с поднятыми воротами, где возился мужчина в грязном комбинезоне. Механик был немолодой, с перекуренным лицом и ленивыми движениями.
— Колесо пробил, — Андрей протянул ему ключи от машины. Влажные от пота пальцы плохо слушались и соскользнули с холодного металла. — Сможешь поменять?
— Гляну, — механик взял ключи, даже не посмотрев на Андрея. — Через час будет готово.
— Отлично, — Андрей почувствовал, как внутри что-то отпустило.
Сейчас он зайдёт в кафе, выпьет горячий кофе, посидит в тепле. Передохнёт. Всё наладится. Обязательно наладится.
Он толкнул дверь кофейни и шагнул из холода в тепло. Внутри пахло пережаренными специями, мокрой шерстью и застарелым жиром, который въелся в сами стены — в штукатурку, в дерево, в каждую трещину и каждый угол, — так что здание не просто пахло, а было этим запахом. Как тело, пропитанное болезнью.
Андрей сел за столик и посмотрел на неё. Она двигалась за стойкой — протирала стаканы, переставляла чашки — но что-то в её движениях было не так. Слишком плавно. Слишком мягко. Ни одного резкого жеста, ни одного лишнего движения. И она не моргала. Совсем. Её глаза — мутные, как стекло рыбы — смотрели в одну точку, и веки не опускались. Ни разу. Андрей поймал себя на том, что считает секунды между её морганиями, и сбился на тридцатой.
— Капучино, — он отвёл взгляд. — И воду.
Она кивнула — медленно — и пошла к кофейной машине. Её шаги были бесшумными. Ни одного звука. Обувь не скрипела, подошвы не шлёпали по грязному полу. Она скользила.
Андрей потряс головой. Устал. Галлюцинирую. Он посмотрел на стену. На стене висел календарь — большой, настенный, с фотографией лесного озера, окружённого тёмными елями. Вода в озере была чёрной, зеркальной, и отражала небо, в котором не было солнца. Лес на фото был гуще, темнее, чем обычный лес. Он давил, даже с фотографии. Андрей перевёл взгляд на дату — октябрь. Текущий месяц. Но календарь выглядел новым, слишком новым для октября. Ни пятен, ни загибов. На фотографии, в нижнем правом углу, мелким шрифтом: «Дикие озёра. Дорога сама вас найдёт». И номер телефона, который Андрей не мог разобрать — цифры расплывались.
— Прибавьте звук, — бросил он, глядя на экран телевизора. Голос прозвучал слишком громко в этой тишине, и официантка не отреагировала. Она стояла у кофейной машины, держа стакан в руках, и смотрела сквозь него. Сквозь стекло. Сквозь стену.
Андрей нахмурился.
— Эй. Звук.
Она повернулась. Медленно — слишком медленно. Кивнула. Протянула руку к пульту, и её пальцы — толстые, с короткими, обгрызенными ногтями — нажали кнопку. Телевизор стал громче.
Диктор вещал о перекрытой трассе. Перевернулся бензовоз. Высокая вероятность детонации. Дорога на запад блокирована до неизвестного срока.
Мир снова начал сжиматься вокруг Андрея. Стены кафе словно сдвинулись на полметра. Вчера — ссора с Машей. Сегодня — пробитое колесо и наглухо запертая трасса. Он достал телефон, в который раз набрал номер секретаря директора телеканала. Короткие гудки. Снова. И снова. Палец давил на экран с такой силой, что сустав побелел.
— День просто удался, — прошептал он. Если он не попадёт на встречу, Жгилев получит должность, а Андрея выкинут на обочину. К треникам с катышками. К запаху старого кресла.
Капучино стоял перед ним — он не заметил, как официантка его поставила. Пена на кофе уже опала, превратившись в плёнку, похожую на кожу на остывшей ране. Андрей сделал глоток. Горький, пережаренный, с привкусом чего-то лекарственного. Он поморщился, но допил.
Тишина кафе давила. Не тишина пустого помещения — тишина места, которое чего-то ждёт. Андрей чувствовал её спиной, шеей, руками.
— Разрешите?
Андрей вскинул глаза. Человек в засаленной коричневой куртке уже скользнул на стул напротив. Не сел — скользнул. Андрей не слышал ни шагов, ни скрипа стула, ни шороха одежды. Мужик просто появился.
В нос ударил запах — тяжёлый, кисловатый дух старого пота и дешёвых сигарет. От него защипало в груди, желудок рефлекторно сжался. Этот запах был не просто неприятным — он был знакомым. Точно так пахло то самое продавленное кресло, в котором его отец доживал свои дни. Кресло, которое пропиталось потом, табаком и чем-то ещё — чем-то тёмным, гнилостным, что не выветривалось и не отмывалось. Запах распада, который въелся в ткань, в поролон, в дерево, в стены. Запах, который невозможно вымыть.
Андрей непроизвольно отодвинулся. Стул скрипнул по полу — и звук был оглушительно громким в этой тишине.
— В кафе полно места, — холодно сказал он.
Но мужик не двинулся. Он подался вперёд, и Андрей рассмотрел его лицо. Левый глаз затягивало густое, мутное бельмо, похожее на варёный яичный белок, налитое желтоватым гноем. Правый — маленький, бегающий, лихорадочный. Глаз человека, который не спит сутками. Но бельмо не было слепым. Оно смотрело. Андрей не мог объяснить это логически — бельмо не может смотреть, это физически невозможно, — но он чувствовал его взгляд. Отдельный, независимый, тяжёлый. Два глаза — два наблюдателя. Правый бегал, лихорадочно цепляясь за детали, а левый — бельмо — смотрел прямо в него, вглубь, под рёбра. И это было хуже, чем если бы оба глаза смотрели нормально.
— Я вижу, вы переживаете, — хрипло, с присвистом заговорил мужик. От него несло жалкой, липкой настойчивостью. — Подумал, могу помочь. Меня Николаем звать.
— Андрей, — нехотя отозвался Бохин, инстинктивно втягивая голову в плечи. — И чем же вы мне поможете?
— Смотря какая беда, — Николай заулыбался. Его зубы были жёлтыми, неровными. — Я тут часто бываю. Всё вижу.
— У меня нет проблем, — соврал Андрей. — Просто жду.
— А я смотрю, вы на запад собрались, — Николай ткнул грязным пальцем, ноготь был обгрызен до мяса, в сторону окна. — По телевизору сказали — путь закрыли. Там бензовоз. Детонация, всё дела. Вы там сгорите, если поедете.
— Я в курсе.
— Я знаю другую дорогу, — Николай понизил голос до заговорщического шёпота, и Андрей почувствовал, как воздух вокруг них стал гуще, тяжелее. Бельмо на его глазу казалось неестественно белым в тусклом свете, и оно по-прежнему смотрело. Не моргая. Не отрываясь. — Объезд. Крюк приличный, но проехать можно. Я там каждую неделю езжу. На дикие озёра. Хороший улов, тишина...
Он замолчал. Сглотнул. И его правый глаз дрогнул, словно само слово «тишина» причинило ему физическую боль. Мышца под глазом дёрнулась, веко закрылось на долю секунды, и Андрей увидел в этом коротком миге что-то, что не должно было быть на лице живого человека. Что-то бездонное. Тот, кто произносил слово «тишина», не знал, что такое тишина. Он знал только её отсутствие.
Андрей скептически хмыкнул:
— На карте никакого проезда нет. Навигатор показывает глухой лес.
— Конечно нет, — Николай нервно потёр ладони, оставляя на столе влажные, маслянистые следы. Пальцы дрожали — мелко, часто. — Дорога старая. Заброшенная. Но проехать можно, я говорю! — Он вдруг схватил Андрея за запястье.
Ладонь была горячей, влажной, и кожа Андрея немедленно покрылась мурашками. Тепло Николая было неправильным — не живым теплом крови, а теплом гниения, теплом компоста, теплом мокрого сена, сложенного в стог. Жар, который не согревал, а пугал.
— Ты должен ехать туда. Я покажу.
Андрей резко выдернул руку. Желудок поднялся к горлу, подкатив тугим, кислым комом. Каждая клетка Андрея кричала: встань и уйди. Не слушай его.
— Подождите, мне нужно позвонить, — процедил Андрей и выскочил на улицу.
Он стоял под козырьком, втягивая холодный, очищающий воздух, пытаясь вымыть из лёгких запах отцовского кресла. Дождь моросил, превращая трассу в серую, размытую полосу. Машины проносились мимо, обдавая его брызгами грязной воды, и каждая машина была доказательством того, что мир за пределами кафе ещё существовал, ещё жил, ещё был нормальным.
Набрал номер секретаря. Гудки. Один. Два. Три. Каждый гудок — удар пульса в висках. Четыре. Пять. Шесть. Воздух стал вязким, гудки растягивались, и Андрей чувствовал, как время замедляется.
— Алло? — ответил женский голос. Далёкий, приглушённый, как из колодца.
— Ирина? Здравствуйте, это Бохин, «Стрелков медиа». Мне нужно на встречу к Антону Васильевичу в понедельник.
Пауза. Длинная, заполненная шорохом, который не был шорохом телефонной линии. Что-то живое, ползущее, шуршащее. Андрей затаил дыхание. В висках стучало.
— У Антона Васильевича есть окно во вторник в десять утра. Я могу вас записать.
У Андрея зазвенело в ушах. Шанс. Мизерный, но шанс. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, как спазм в желудке разжался, и впервые за сутки ему стало легче дышать. Он обернулся на кафе. За стеклом, в тусклом свете, мутным пятном маячило лицо Николая. Он не сводил с Андрея свой единственный живой глаз, и в этом взгляде не было помощи. Была мольба. Голодная мольба утопающего, который нашёл бревно, за которое можно ухватиться, чтобы не идти ко дну. И неважно, что бревно — это чужая жизнь. Главное — не он. Не его. Не сейчас.
Андрей влетел в кафе.
— Ну что, покажете объезд? — его голос прозвучал жёстко, отрывисто.
Николай расплылся в своей страшной улыбке — мокрой, жадной, совсем не человеческой.
— Покажу. Только... — он замялся, поглядывая на официантку, которая стояла за стойкой, спиной к ним, и не двигалась. Совсем. — Это не для всех. Платите. Четыре по пять. И две ещё за саму дорогу.
— Вы всем её показываете? — Андрей уже доставал зажим для денег. Хруст купюр вернул иллюзию контроля. Деньги — знакомая территория. Деньги — его язык, его оружие, его щит. На секунду — ровно на секунду — запах отцовского кресла отступил.
— Зачем мне другие? — торопливо забормотал Николай, пряча деньги в карман куртки грязными, трясущимися пальцами. — Не поминай лихом, — пробормотал он, не поднимая глаз. — Я бы не стал. Если бы мог.
Движения были суетливыми, жадными, но глаза — глаза были мёртвыми. Мёртвыми и голодными.
— Я же вижу, вы человек деловой. Вам надо успеть. Езжайте. Дорога сама вас найдёт.
Дорога сама вас найдёт. Слова застряли в мозгу, как заноза. Андрей хотел переспросить — что значит «сама найдёт»? — но Николай уже потянулся через стол и забрал у него телефон. Его грязный палец с обгрызенным ногтем прочертил линию сквозь белое пятно на экране — туда, где не было никаких дорог. Ни грунтовых, ни лесных, ни троп. Белое пятно. Пустота. Палец Николая двигался по ней уверенно.
— Прямо через лес. Два часа — и вы снова на трассе. Обещаю, — Николай вернул телефон, и бельмо на его глазу, казалось, подмигнуло Андрею. Не моргнуло — подмигнуло. Медленно, осознанно — и от этого по позвоночнику прокатилась волна мурашек, которую Андрей не смог подавить.
Андрей кивнул, забрал телефон и пошёл к выходу. У двери он обернулся. Николай сидел за столом, сгорбившись над остывшим чаем. Его плечи мелко дрожали. Он не смотрел вслед Андрею. Он быстро, судорожно осенял себя кривым, грязным крестом. Не на удачу. В благодарность за то, что забрали не его.
Съезд с трассы был идеально невидим. Если бы не указка Николая, Андрей пролетел бы мимо на полной скорости. Колёса Мерседеса скатились с асфальта, и машину сразу повело — грунт оказался рыхлым. Сразу же стало темнее. Лес подступал к самой обочине, деревья стояли так плотно, что ветви сплетались над дорогой, образуя туннель, в котором мерцали редкие капли дождя.
Дорога сузилась до одной полосы, превратившись в густую, раскисшую от дождя колею. Ветки царапали крышу — звук был такой, словно когти скребут по стеклу. Андрей вцепился в руль. Его «успешная» машина вязла в грязи по самое днище, двигатель натужно выл, задыхаясь в этой первобытной сырости.
Сначала просто стало не хватать воздуха. Потом лес начал казаться живым. Сумерки наступали слишком быстро для пяти часов вечера. Они сочились не с неба — они выпотевали из мокрых, гниющих стволов, из чёрных луж, в которых отражалось серое, умирающее небо.
И деревья. Они были не просто плотно стоящими. Они были наклонены. Все — в одну сторону, к дороге. Их стволы изгибались, как шеи любопытных зверей. Ветки тянулись к машине — не хаотично, не от ветра — целенаправленно.
Андрей пытался объехать очередную яму, скосил глаза на навигатор: «Сигнал потерян». Экран телефона погас. В этот момент переднее колесо с хрустом врезалось в камень, скрытый под мутной водой. Удар — через руль, в плечи. Двигатель чихнул, выплюнул клуб сизого дыма и захлебнулся.
Тишина.
Но это была не обычная тишина. Лес не просто не издавал звуков — он их поглощал. Андрей слышал свой пульс, своё дыхание, хлюпанье ботинок — но эха не было. Звук умирал, не родившись. Ни птиц. Ни ветра. Ни насекомых. Только его собственное тело, звучащее в этой пустоте.
Дождь барабанил по крыше. Андрей несколько раз повернул ключ зажигания. Стартер сухо щёлкал, как ломающийся хрящ.
— Бля! — он ударил по рулю. Костяшки обожгло болью.
Вышел под дождь. Осмотрелся. Дороги больше не было. Была тропа, уходящая в чёрную пасть леса. И от этой тропы несло гнилью и сыростью. Тем же самым запахом, который источал Николай. Тем же, что и кресло его отца. Тем же, что и влажная тряпка в углу прихожей. И — теперь он узнавал его, теперь не мог не узнавать — тем же, что и дух от танцовщицы в клубе. Сладкий. Гнилостный. Чужой. Один и тот же запах. Одна и та же гниль. Она была везде. Она текла за ним с самого начала.
Связи нет. Машина мертва.
«Впереди деревня», — вспомнил Андрей слова мужика с бельмом.
Он запер машину и пошёл в темноту. Лес давил на барабанные перепонки глухим, вибрирующим молчанием. Только хлюпанье его собственных ботинок, жадно чавкающих в чёрной грязи, и звук его дыхания, которое уходило и не возвращалось.
Впереди между стволами мелькнул просвет. Андрей ускорил шаг, чувствуя, как холодный пот стекает по позвоночнику, и вдруг остановился.
Из темноты на него смотрели ряды косых, покосившихся крестов и ржавых оградок. Просвет в лесу оказался старым кладбищем, которое расползлось по склону холма. Кресты стояли под разными углами — наклонённые, заваленные, торчащие из земли, как обломанные рёбра. А внизу, в низине, тускло мерцали редкие жёлтые окна.
Деревня.
И Андрей вдруг с пугающей ясностью осознал: он не свернул. Он не заблудился. Эта дорога вела именно сюда. Прямо к центральной аллее кладбища, по которой ему предстояло спуститься, как по сухожилию, ведущему в утробу.
Шагнуть назад в лес было невозможно. Лес не пустит. Андрей чувствовал это спиной — деревья за ним сомкнулись. Оставалось только идти вперёд, сквозь мертвецов, к мерцающим огням, которые выглядели не как спасение, а как приманка. Как огни глубоководного хищника, заманивающего добычу в бездну.
Глава 4: Порог и Ловушка.
Кресты и покосившиеся оградки тянулись по обеим сторонам тропы, как зрители, выстроившиеся вдоль дороги на казнь. Андрей шёл быстро, не глядя по сторонам, но чувствовал спиной их пустые, каменные глазницы. Дождь усилился, и капли стучали по жестяным венкам на памятниках с глухим, лязгающим звуком. Тропа петляла между могил, и Андрей старался не наступать на могильные холмики, которые размякли от дождя и превратились в чёрные, блестящие насыпи.
Периферийное зрение фиксировало детали, которые мозг отказывался обрабатывать: венки, слипшиеся от дождя; фотографии в овальных рамках, чьи стёклышки ловили свет его воображаемого фонаря, превращая выцветшие лица в безмолвных наблюдателей. Дождь стучал по жестяным табличкам не хаотично, а с пугающим, метрономическим ритмом. Тук-тук-тук. Словно кто-то отстукивал время, оставшееся ему до конца.
Воздух здесь был гуще, он пах мокрой землёй, окислившейся медью и приторной сладостью, от которой начинало сводить скулы. Третий раз за сутки. Клуб. Квартира. Теперь — кладбище. Один и тот же запах, каждый раз сильнее, гуще, как будто источник приближался.
Он уже различал отдельные дома внизу — покосившиеся, тёмные, с провалившимися крышами. И только один фонарь на перекрёстке тускло желтел, подрагивая на ветру.
— Эй! Ты что тут делаешь?
Голос раздался так внезапно, что Андрей подскочил. Пульс взвился в горло, перехватив дыхание. Он обернулся, и в этот момент в его лицо ударил свет фар. Ослепший, он инстинктивно поднял руку, щурясь сквозь завесу дождя.
— Иди сюда, — приказал голос из-за света. — Сейчас во всём разберёмся.
Силуэт стоял рядом со старым, грязным УАЗиком. Форма. Погоны. Андрей выдохнул: полиция. Спасение. Цивилизация. Он шагнул вперёд.
— Иду! Я заблудился, мне нужна помощь!
Он подошёл ближе, и свет фар высветил лицо мужчины. Участковый был высок, с породистым, но обветренным лицом. Седые виски. Глубокие складки вокруг рта, прорезанные не возрастом, а хроническим напряжением. Кожа на щеках была грубой, покрытой мелкими, красными прожилками.
Но не это заставило Андрея сбавить шаг и замереть.
Это были глаза. Карие, глубоко посаженные, с мутной, застывшей болью. Они смотрели на Андрея не как на нарушителя порядка или потерянного туриста. Они смотрели на него так, как смотрят на приговорённого, которого конвоиры ведут на эшафот. С бесконечной, тошнотворной жалостью.
И эта жалость была не пассивной. Она была физической. Андрей почувствовал её как давление — тяжёлое, вязкое, не дающее двигаться, не дающее бежать. Взгляд участкового прижимал его к земле. В нём не было угрозы, не было агрессии — только древнее, измученное знание того, что ничего уже нельзя сделать. Что приговор подписан. Что дорога сюда была не дорогой, а коридором, и дверь за спиной закрылась.
— Документы есть? — спросил участковый. В его голосе не было ни нажима, ни злости. Была лишь усталая неизбежность.
— В машине остались, — Андрей попытался изобразить уверенность, расправив плечи, но намокший пиджак висел на нём, как саван, и голос предательски дрогнул. — Я ехал по работе, дорогу мне показали, машина сломалась. Вы можете меня подвезти до города или дать позвонить?
Участковый молча изучал его. Дождь стекал по его козырьку, разбиваясь о воротник, но он, казалось, не замечал холода. Его глаза медленно перемещались по лицу Андрея — от глаз к губам, от губ к рукам, от рук к мокрому, грязному пиджаку, — и в каждом движении этого взгляда была тягучая, невыносимая констатация. Не сочувствие. Констатация.
— Залезай, — наконец сказал он. — Поедем разбираться.
Участок представлял собой низкую, давящую клетку с закопчёнными потолками. В воздухе висел запах мокрой собачьей шерсти и застарелого табачного дыма — такой густой и вязкий, что, казалось, его можно резать ножом. Он оседал на языке горьким пеплом, забивал ноздри, лип к коже. Жёлтые обои отходили от стен, обнажая серую, дышащую плесень, которая расползалась по углам. В углу на тумбочке стоял старый, тяжёлый зелёный телефон с дисковым набором. На стене, за столом участкового, висела карта района — старая, выцветшая, с жёлтыми пятнами на сгибах. Деревни были отмечены точками, дороги — линиями. Но одна точка была обведена кружком — красным, неаккуратным, нарисованным от руки. Рядом с кружком — дата, написанная тем же красным карандашом: «1971». Андрей заметил это краем глаза, но не придал значения. Не до того было.
— Присаживайся, — участковый кивнул на скрипучий деревянный стул и протянул жёлтый лист бумаги и огрызок карандаша. — Пиши объяснительную.
— В чём меня обвиняют? — Андрей не сел. Он стоял, скрестив руки на груди, пытаясь вернуть себе хотя бы иллюзию контроля. Намокший пиджак холодил плечи, вода капала с брюк на грязный пол, но он стоял. — Я жертва обстоятельств. Машина сломалась, связи нет, я просто искал людей.
— Никто тебя не обвиняет, — участковый тяжело опустился за стол и прикурил сигарету. Он посмотрел на Андрея — и на долю секунды в нём что-то дёрнулось, будто он хотел добавить ещё что-то, важное, и не добавил. Сглотнул это вместе с дымом. — Но шастать по нашему погосту ночью...
— Я не шастал! — Андрей почувствовал, как закипает раздражение, маскирующее тошнотворный холод под рёбрами. — Мне дорогу показали в кафе у трассы! Мужик с бельмом на глазу! Николай, кажется!
Участковый замер. Сигарета дрогнула в его пальцах, осыпав пепел на стол. Он медленно поднял глаза на Андрея, и в его взгляде мелькнуло что-то — не удивление, а горькое, обречённое узнавание.
— Николай, — повторил он тихо, и это имя прозвучало в тесном кабинете как лязг захлопнувшейся крышки гроба. — С бельмом.
Он выдохнул дым в окно. Почти беззвучно, одними губами:
— Опять.
Участковый отвернулся к окну, затянулся так, что окурок зашипел.
