Безопасность переоценена. Инфошок

За стеной отец работал за компьютером — клавиши стучали быстро, с перерывами. Программист. Мать вернулась с ночной смены и спала в их спальне. Тихо, мирно. В их доме никогда не кричали. Никогда не говорили о политике. Отец однажды сказал: «Политика — это то, что отвлекает людей от их собственной жизни». И Томс запомнил это навсегда.

Но сейчас политика была не где-то. Она была в телефонах его друзей. Она уже вошла в их комнаты. Уже начала менять их голоса.

Томс взял телефон. Открыл соцсеть. Пролистал ленту.

Марк: репост «Нас не сломать». Пятьдесят лайков.

Артур: новая фотография — на этот раз не он сам, а картинка с надписью «Работай в тишине, пусть успех будет твоим шумом». Подпись: «Скоро».

Эмилия: пост о домогательствах. Тридцать комментариев, и половина — споры.

Иева: репост репортажа. Первый политический пост в её профиле. Без единого слова, просто ссылка.

Томс читал и чувствовал, как что-то уходит. Не друзья — пока нет. Но та лёгкость, которая была между ними в кафе. Общий воздух. Общий смех. Он уходил, как вода сквозь пальцы.

Он мог бы написать им. Каждому лично. Объяснить. Но что именно? «Осторожно, алгоритм»? «Не верьте тому, что видите»? Кем бы он выглядел? Параноиком. Умником. Тем, кто хочет испортить им праздник. Они только вчера зарегистрировались. Они счастливы. Кто он такой, чтобы отнимать у них это счастье?

Томс отложил телефон. В комнате было тихо. Только ветер за окном и далёкий лай собаки где-то на хуторах. Он сидел в темноте и думал о том, что самое страшное знание — это знание, которым нельзя поделиться. Потому что оно приходит только через опыт. А опыт у каждого свой.

Он закрыл глаза. Где-то в четырёх других комнатах его друзья продолжали листать ленту. И каждый думал, что он один. И каждый был прав.

Глава 5. Первый спор.

Они встретились в том же кафе через три дня. «Пляц» встретил их привычным запахом кофе и старых половиц, которые скрипели ровно на третьей ступеньке от входа. За угловым столиком, их столиком, сидел кто-то чужой, и Артур громко возмутился, пока официантка не указала им на другой — у окна. Света было больше, но стулья оказались жёстче.

— Как в школе, — сказала Эмилия, усаживаясь. — Чувствуешь себя наказанной.

— Тебя часто наказывали? — усмехнулся Марк.

— Один раз. За то, что сказала учителю физики, что он сексист.

— А он был сексист?

— Он сказал, что девочки не способны к точным наукам. Так что да.

Артур заказал капучино — единственный в компании, кто пил кофе всерьёз. Остальные взяли кто чай, кто сок. Иева, как всегда, сидела с краю и молча размешивала сахар, хотя в её кружке был зелёный чай без всего.

— Ну что, — Артур откинулся на спинку, — как вам соцсети? У меня уже пятьдесят подписчиков.

— Шестьдесят два, — сказала Эмилия, не поднимая глаз от телефона.

— Это потому, что ты девочка. Девочкам всегда больше лайков ставят.

— О, отличное начало, — фыркнула Эмилия. — Сексизм за соседним столиком. Пересядь.

Артур поднял руки:

— Шучу, шучу. Но вообще, если серьёзно — я тут на одного парня подписался. Он из Берлина. Пишет про то, как там живётся. Это просто другой мир. Там реально всё работает. Транспорт ходит по расписанию. Власти слышат людей. Никакой этой нашей... — он неопределённо покрутил рукой.

Марк, который до этого молча смотрел в окно, повернулся:

— Какой нашей?

— Ну, ты понимаешь. Совок, бюрократия, все друг другу должны, и никто никому не платит.

— Совок? — Марк поставил стакан с соком на стол чуть громче, чем нужно. — Ты про мою семью сейчас говоришь? Мой прадед на заводе работал. При совке, как ты говоришь. И у него была квартира, работа и будущее. А сейчас завод стоит. Где твой Берлин был, когда завод закрывали?

— При чём тут Берлин? Завод закрыли, потому что он был неэффективен.

— Он был эффективен, пока его не разворовали.

Пауза. За соседним столиком женщина с ребёнком обернулась. Артур усмехнулся, но усмешка вышла кривая:

— О, начинается. Ты уже три дня в соцсетях, а говоришь как мой дед.

— А ты говоришь как те блогеры, на которых ты подписался. Ты их вообще знаешь? Кто они такие?

— А ты знаешь тех, кто тебе постит про «великое прошлое»?

Томс положил ладонь на стол между ними:

— Может, не будем?

Но его не услышали.

Иева вдруг сказала, не поднимая головы:

— Пока вы спорите про Берлин и завод, к нам на хутор вчера приезжали чужие.

Все замолчали.

— Какие чужие? — спросила Эмилия.

— Мигранты. Пришлые. Не знаю, как правильно. Они шли через лес. Отец вышел с ружьём. Не стрелял, просто показал. Они ушли. Но придут другие.

— И что, — Эмилия подалась вперёд, — ты теперь предлагаешь всех чужих отстреливать?

— Я не предлагаю. Я говорю, что они идут через нашу землю. Нашу. Понимаешь?

— Это просто люди, Иева. Они бегут от войны и голода.

— Это не моя война. И не мой голод. У нас своих проблем хватает.

Эмилия вспыхнула:

— Ты вообще слышишь, как ты говоришь? «Чужие», «наша земля». Это же натуральный...

— Что? — Иева подняла глаза. В них не было злости. Только усталость. — Натуральный что? Фашизм? Скажи.

— Я не хотела...

— Нет, скажи. Ты живёшь в городе. У тебя родители — учителя. Ты не видела, как твой отец встаёт в пять утра, чтобы чинить забор, который сломали те, кто шёл через поле. Ты не видела, как мать прячет документы, потому что боится. Ты читаешь свои посты про права женщин, про угнетённых, про то, как все должны друг другу. А я живу на земле, которую мой дед поднимал своими руками. И я не хочу, чтобы по ней ходили те, кому на неё плевать.

Тишина. Даже радио, которое вечно бормотало над стойкой, будто затихло.

Томс кашлянул:

— Слушайте. Давайте просто выпьем чай. Мы же не решаем мировые проблемы. Мы просто сидим в кафе.

— Уже нет, — сказал Марк. — Уже решаем.

Но осадок схлынул. Иева снова опустила глаза. Эмилия отвернулась к окну. Артур покрутил чашку в пальцах и сказал примирительно:

— Ладно, проехали. Я просто хочу когда-нибудь жить в нормальной стране. Вот и всё.

— А я хочу, чтобы моя страна снова стала нормальной, — ответил Марк. — И она не в Берлине.

— Я хочу, чтобы женщины не боялись ходить по улицам, — тихо сказала Эмилия.

— Я хочу, чтобы по нашей земле не ходили чужие, — сказала Иева.

Томс посмотрел на них — на каждого по очереди. Они сидели за одним столом, но говорили на четырёх разных языках. И каждый язык был правильным. В том-то и дело. Каждый по-своему был прав.

— А ты чего молчишь? — Артур пихнул его локтем. — Чего ты хочешь?

Томс подумал.

— Я хочу, чтобы через год мы всё ещё сидели здесь впятером.

Они допили в тишине. Потом вышли на улицу. Октябрьский ветер гнал листья вдоль тротуара. Где-то далеко, на границе слышимости, выла сирена — скорая или полиция, не разобрать. Они разошлись в разные стороны, и каждый думал о своём. А Томс стоял у дверей кафе и смотрел им вслед, пока четыре силуэта не растворились в сумерках.

Первый акт закончился. Никто из них этого ещё не знал.

Акт II. Пузыри.