Пу-пу-пу...

Пу-пу-пу...

Пу-Пу-Пу...

Я никогда не умела дышать правильно.В школе на физкультуре меня ругали: «Лина, ты же не под водой, вдохни глубже!» А я дышала так, будто боялась, что если впущу в себя слишком много воздуха, он разорвёт меня изнутри. Будто каждый вдох — это риск, а каждый выдох — признание. А признаваться я не умела.

Утро в общежитии было привычным хаосом: хлопанье дверей, чьи-то споры из-за ложки сахара, запах подгоревшей яичницы, который пробирался сквозь все щели. Раньше этот шум был мне почти дорог — он доказывал, что мир крутится, что я в нём не одна. Но сегодня он казался чужим, будто я смотрела на всё сквозь мутное стекло. Звуки доносились приглушённо, цвета поблёкли, а воздух был тяжёлым, как перед грозой.

Я сидела на краю кровати, поджав ноги. В руках — телефон, чёрный и холодный, как приговор. Я снова и снова перечитывала три слова, которые отправила вчера: «Я люблю тебя». Сорок семь минут я собирала их по буквам, как собирают хрупкую конструкцию, зная, что одно неловкое движение — и всё рассыплется. Я стирала, переписывала, прятала пальцы, чтобы не видеть, как они дрожат. И наконец закрыла глаза и нажала «отправить».

А потом стояла у окна, смотрела на фонари и уговаривала себя: «Ты сделала это. Ты сказала. Даже если ничего не будет — ты не промолчала». Но когда вернулась и увидела «прочитано», внутри всё сжалось. Это «прочитано» было громче любого крика. Оно означало: он знает. Он видел. И молчит.

Мой мир — химия и биология: пробирки, реактивы, микроскопы, бесконечные химические таблицы и графики. В химии всё честно: смешай натрий с хлором — получишь соль. Добавь лакмус в кислоту — он станет красным. Есть правила, есть реакции, есть предсказуемость. А в биологии — сплошные исключения. Клетки мутируют, адаптируются, умирают и возрождаются, не спрашивая разрешения. Я любила оба этих мира: и порядок, и хаос. Но любовь не вписывалась ни в одну таблицу. Я пыталась разложить её на дофамин, окситоцин, серотонин. Пыталась объяснить, почему от одного его взгляда у меня перехватывает дыхание, а от молчания становится тяжело в груди. Но формулы рассыпались. Оставалось только это чувство: болезненное, сладкое, пугающее. Оно не имело уравнения. Не имело решения. Оно просто было.

Марк учился на математическом. Для него мир был системой, где у каждой переменной есть место, где любую ситуацию можно разложить на составляющие, просчитать вероятности, предсказать исход. Он верил в логику. Но именно то, что не поддавалось расчёту, тревожило его сильнее всего: чувства, случайности, непредсказуемость жизни. Мы жили в разных городах, но расстояние не было главной пропастью между нами. Пропастью были наши страхи: «Не пиши первым — покажешь слабость», «Не приезжай без повода — будет неловко», «Не говори о чувствах — всё испортишь». Мы оба строили эти стены, кирпичик за кирпичиком, думая, что защищаем себя.И вот я сломала одну из них. Написала первая признание в любви. А дни шли. И каждый из них был длиннее предыдущего.