Не собака

— Мелодия? — переспрашиваю деревянным языком.

Никита кивает. Потом вытягивает губы трубочкой, насвистывает что-то вроде: «Та-та-та-та-а-а…»

— Где ты её взял?

— Да вот же она играет. Где-то там, — он машет в сторону деревьев на границе поселка.

Прислушиваюсь. Птица? Ничего похожего. Птиц вообще не слышно. То ли ещё спят, то ли разлетелись по делам. Никита встает, потягивается. Почему-то кажется, что он готов идти на поиски невидимой и неслышимой птицы. Хватаю за руку, вроде прошу помочь встать.

— Пойдем завтракать. Там у нас блинчики с джемом.

Увожу Никиту за собой. Достаю заморозку, ставлю в микроволновку. Три минуты — блинчики готовы. Хвала полуфабрикатам, избавившим женщин от кухонного рабства!

Ест Никита с удовольствием, носом не крутит, не принюхивается. Возможно, правда, вчера это было на нервной почве? Все ж мы перенервничали от того ночного происшествия. Никита мажет джем на свёрнутый трубочкой блин, жуёт, смотрит на меня с лукавой улыбкой. Улыбаюсь в ответ, опускаю глаза: пальцы левой руки Никиты выстукивают по столешнице ритм. Замираю. Конечно: «Та-та-та-та-а-а…»

Так бывает. Есть привязчивые мелодии. Никита просто услышал где-то, и теперь она засела в его мозгу. Наконец Никита уходит к себе в кабинет, убираю посуду. Надо придумать, чем занять день. Открываю ноут, пишу в издательство с просьбой подкинуть какой-нибудь заказ. Уже неважно какой.

Иду переодеться, не ходить же в ночнушке весь день. В спальне полумрак. Раздергиваю шторы. Солнце падает на пол ажурной тенью. На секунду мерещится ночной кошмар. Вспоминаю скользящую по шторам фигуру. То ли человеческую, то ли нет. Никита сказал, мне померещилось, приснилось. Если там кто-то был за окном, то должны остаться следы. Решительно иду во двор. Обхожу дом по периметру. Всматриваюсь в сухую землю под ногами. Плохой из меня следопыт: ничего не вижу. Дождя давно не было. Под окном спальни все чисто, никаких отпечатков ног. Громко хихикаю над своей паранойей. И вижу сломанный цветок. Там, у края клумбы, как раз напротив окна спальни. Присаживаюсь на корточки, рассматриваю остатки стебля. Цветка нет. Можно предположить, что кто-то сорвал его и унес. Но зачем? Это совсем неподходящий цветок для букетов. Оглядываюсь. И вижу оранжевые лепестки в метре от клумбы.

Примерно представляю, как это было. Некто наступил на клумбу, цветок прилип к подошве, а на следующем шаге отвалился и остался лежать на гравийной дорожке. Значит, не померещилось. Кто-то ходил ночью по участку. Кто-то… Встаю. Меня бьет озноб. В висках стучат морозные иголки. Стоп! С чего я решила, что это сделал человек? Может, тут пробегал Бобусь? Конечно. Выдыхаю. Как всё же легко впасть в паранойю. Вытираю мокрые ладони о штаны. Смотрю в угол, где ещё вчера лежали доски. Николай всё убрал. Теперь можно навести там порядок. Иду в сарай за перчатками и метлой. Открываю дверь, моргаю в полумраке. Но я знаю, где лежат тряпичные перчатки с резиновыми пупырышками на ладонях. Слева. Метла стоит справа. Тянусь на ощупь, задеваю за что-то острое. Отдёргиваю руку. Приходится всё же включить свет. Ножовка! Кто её сюда сунул? Сосу оцарапанную сбоку ладонь. С досадой вспоминаю, что сама же её и положила. Вчера, когда повесила на гвоздь цепь… До меня не сразу доходит, что цепи на гвозде больше нет.

Осматриваюсь. Может, Никита её прибрал? Иду к дому. Охота возиться на участке как-то пропала. Сажусь на садовую скамью. Надо думать, как Никита. Всему странному всегда найдется логичное и, главное, рациональное объяснение. Цепь могли украсть. Кто-то из тех, кто проживает в поселке. Но у нас на участке много полезного: лейки, лопаты, отличный шланг для полива, смотанный в кольца. Всё на месте. Пропала только никому не нужная ржавая цепь. Михаил? Он видел цепь. Возможно, решил сдать на металлолом? Не хочется думать на него. Да, у него, скорей всего, не очень большая зарплата, но он не алкоголик. Почему-то в моём мозгу твердо сидит: воруют лишь полностью спившиеся люди. Надо просто пойти к нему и спросить. А если это он? Как мне потом жить здесь? Никита иногда уезжает к себе в офис на целый день. Я всегда чувствовала себя без него в безопасности, зная, что поселок охраняется. А теперь?

И всё же я выкатываю из сарая велосипед. Быстрая езда немного успокаивает, прочищает мозги. Делаю несколько кругов по поселку, отмечаю, где стоят машины, где за окнами чувствуется присутствие людей. Нет, всё же поселок не совсем обезлюдел. Это даёт уверенность. Да что это я, в самом деле? До объездной дороги полчаса, по ней до города минут десять, не больше. Подъезжаю к шлагбауму, притормаживаю. Возле домика охраны, у будки, лежит грустный Бобусь. Вижу, что он на цепи. Я бы тоже загрустила, если бы меня так ограничили в свободе. Негромко свищу. Бобусь поднимает голову, смотрит внимательно, изучающе, потом снова кладет голову на передние лапы, закрывает глаза. На крыльце показывается Михаил, здоровается. Внимательно вглядываюсь в его лицо, совсем, как Бобусь в меня только что. Не вижу следов раскаяния или страха перед разоблачением. Я всё придумала?

— А кто-то приезжал вчера в поселок?

— Из чужих? — с пониманием спрашивает Михаил. — Нет, гостей вчера никто не ждал. Что-то случилось?