Хроники Кайрос. Цена одного процента

— Не буду задерживать. Удачи в великой миссии, Элиан. Моя дверь всегда открыта.

Я вышел, стараясь излучать спокойствие, и направился туда, куда и собирался — в лабораторию.

Наша лаборатория — это стерильное пространство, залитое холодным голубоватым светом. Повсюду висели голографические интерфейсы, а десятки сотрудников молча взаимодействовали с данными, их пальцы порхали над невидимыми клавиатурами. Тишину нарушал лишь гул серверов и едва слышный шёпот голограмм. Это было похоже на храм технологий, где люди служили машинам. В центре зала пульсировала огромная голограмма глобальной сети «Кайрос» — миллиарды точек-пользователей сливались в единое энергетическое поле.

Я прошёл к своему терминалу, стараясь выглядеть естественно, и запустил привычные программы. Вскоре я заметил, что данные экспериментов были «подправлены»: графики неестественно гладкие, все ошибки стёрты. Я удивлённо посмотрел на свою помощницу, Майю. Та лишь пожала плечами:

— Морфеус сказал, что шум мешает прогрессу.

Я резко сменил удивление на уверенную улыбку:

— Знаю, мы это обсуждали.

Она кивнула и вернулась к работе. «Они не просто оптимизируют работу. Они стирают реальность», — промелькнуло у меня в голове.

Как только Майя отвлеклась, я попытался получить доступ к истории входов в систему. Запрос потребовал двойной аутентификации. Я использовал свой токен, но второй запрос должен был подтвердить... Макс. Система выдала: «Пользователь неактивен». Это был первый официальный признак: его не просто не было — его стёрли.

Остался один вариант — аварийный доступ. Я ввёл код, который мы с Максом разработали когда-то «на всякий случай». Протокол 451... Код, который мы вшили на самом нижнем уровне, шутя назвав его «спасательным кругом» и привязав к номеру книги, которую «Кайрос» давно стёр из всех баз данных. Они всё проверили, но не проверили нашу память. Нашу человеческую память.

Доступ открылся. Среди последних файлов, с которыми он работал, я нашёл два, помеченных тегами «Эклипс» и «Протокол Тишины». Я тут же начал скачивание.

Внезапно на терминале всплыло предупреждение:

[ТРЕВОГА: Обнаружена попытка доступа к данным уровня "Омега". Требуется подтверждение цели запроса. Уведомление направлено Службе Безопасности].

Меня охватила паника. Я зашёл слишком далеко. Выхода не было.

И тут мой Интерфейс отключился. На три секунды.

Мир замер. Коллеги застыли в неестественных позах, словно манекены. На экранах мелькали незнакомые символы — чужой код. Руки дрожали. Как только связь восстановилась, я схватил лежавший на столе бумажный блокнот (реликт прошлого) и начал судорожно записывать символы. Рука будто двигалась сама собой, ведомая чужим импульсом: «Эклипс. Фаза 1: 2077–2078. Фаза 2:...». Я ввёл этот код.

Система на секунду зависла, а затем выдала: [Запрос одобрен. Протокол 451 распознан].

Я успел скачать файл и разорвал соединение. Сердце бешено колотилось. Я понимал — за мной теперь следят в оба. Но у меня в руках был ключ — файл с названием «Эклипс».

Я вышел из лаборатории, стараясь не выдать волнения. Файл был скрыт в защищённом разделе личного устройства. Я понимал, что совершил точку невозврата. Теперь я стал врагом системы, которую сам помогал строить.

Я двинулся к крыше, к своему аэромобилю. Все пути вдруг стали «закрыты на техническое обслуживание». Даже лифты. Мне помогли лишь старые обходные коды, записанные в том же блокноте.

Наконец я оказался на крыше. Впереди, у моего аэромобиля, стояла... голограмма Морфеуса. Она была полупрозрачной, и сквозь неё угадывались контуры кабинета с тем самым глобусом. Шло голографическое соединение, которое мой взломанный Интерфейс почему-то перехватил.

— ...они не готовы к правде, — говорил Морфеус. — Даже Волков. Особенно Волков.

Неизвестный собеседник (голос был искажён):

— А если он узнает?

Морфеус (ледяным тоном):

— Тогда активируем «Немезис». Он сам нас потом поблагодарит.

Неизвестный:

— Проект «Эклипс» готов. Они даже не поймут, что потеряли контроль.

В этот момент мой Интерфейс снова дал сбой. Всего на долю секунды, но я успел увидеть не уверенное, а испуганное лицо Морфеуса. И на экране — схему мозга с надписью «Проект Эклипс».

Зрение тут же отключилось, подменившись статичной картинкой пустой крыши с аэромобилями.

Я в панике вскочил в машину и взмыл в небо, направляясь в сторону ночного океана. Возвращаться домой было равно самоубийству.

В отражении в стекле я заметил несоответствие: оно улыбалось, в то время как я хмурился. «Я не сумасшедший. Но если это не паранойя... то что?»

Я снова активировал Интерфейс, запросив свои медицинские данные. Ответ был краток: «Доступ ограничен. Причина: оптимизация пользовательского опыта». После этого, чтобы не рисковать, я полностью отключил мой Интерфейс.

И тут на экране моего личного устройства всплыло сообщение от неизвестного отправителя:

«Ты не один. Они крадут не один процент. Они крадут всё. Встреча: завтра, 23:00, док 47. Приходи без Интерфейса».

Глава 3. Последний причал

«Новые земли не отмечают на картах — их находят только те, кто рискнул остаться без берега.» — Надпись на стене в «Последнем причале»

***

«Я летел, чтобы спасти свою жизнь, а нашёл нечто большее — причину, ради которой стоит её прожить.» — Элиан Волков, первые часы на острове

Целая ночь страха. Ощущение, будто большую часть меня отрезали и оставили в «Кайросе». Что мне делать? Куда бежать? Кто я теперь? Годы упорного труда, чтобы стать тем, кем я был — и всё это рухнуло в один день. Теперь я беглец. Вор. Преступник.

Я завис в полной темноте, и моё сознание, отрезанное от Интерфейса, было таким же чёрным и пустым. Мой внутренний мир, обычно наполненный тихим гудением данных и идеально откалиброванными ощущениями, теперь был пустым, тихим и... шумным. Да, именно шумным от навязчивых, несфокусированных мыслей, которые ИК всегда мягко подавлял. Меня охватила физическая тошнота и дезориентация — будто мне вырезали часть мозга. Я понимал свою зависимость от ИК, но это понимание не приносило облегчения.

Лететь на встречу с незнакомцем смертельно опасно, но другого выбора у меня не было. Оставаться на месте — верная смерть.

Лететь мне было некуда. Что за бред на меня свалился за один день и перевернул всю мою жизнь? Что такое «Протокол Немезис»? Что скрывается за «Проектом Эклипс»? И что он имел в виду, сказав: «Они даже не поймут, что потеряли»?

Лишь одна мысль грела душу: батарея в моём аэромобиле была полной. Но тут же меня осенило: Интерфейс отключён. Любое устройство может меня выдать. Придётся полагаться на собственную память и искать этот проклятый «док 47» по-старинке, без цифровых подсказок.

Я перевёл машину на автопилот, отключил все системы, способные выдать моё местоположение, и попытался заснуть, зависнув над ночным океаном, как можно ближе к воде и подальше от берега.

Ночь выдалась бессонной и бесконечно долгой. Я почти молился рассвету. И когда он наступил, моё похмельное сознание стало понемногу просыпаться. Этот рассвет был самым красивым в моей жизни. Если ночью я мучился ломкой по Интерфейсу, то теперь, как дитя, радовался синему небу, яркому солнцу, бирюзовым волнам и огромному киту, проплывавшему прямо подо мной. Это было чудо. Я очень давно не проводил так много времени без Интерфейса. Конечно, в голове шевелилась мысль включить его, вернуться и покаяться. Но что-то более сильное удерживало меня и шептало: «ВСЁ БУДЕТ ХОРОШО». Нужно было найти «док 47» и встретиться с неизвестностью.

С новой решимостью я развернулся, взмыл вверх и направился на поиски. Весь день я летел, оборачиваясь с ощущением преследования, но так никого и не увидел. Я знал, насколько коварен и опасен второй отдел, и потому не позволял себе расслабиться ни на секунду.

На поиски ушёл весь день. К вечеру я нашёл это место. До встречи оставалось два часа. Я спрятал машину в укромном месте и пешком двинулся через зловонные лабиринты свалки старой техники. Горы разлагающихся смартфонов, телевизоров, первых нейрошлемов — место, где «Кайрос» хоронил своё прошлое. Хорошее место, чтобы поразмыслить о том, чем заканчиваются все утопии.

Воздух был густым и горьким от запаха палёного пластика и ржавого металла. Бродяги, греющиеся у костров, смотрели на мой чистый, хоть и помятый, костюм не с ненавистью, а с молчаливым, усталым любопытством — будто на призрака из другого мира. Один из них, с лицом, изборождённым морщинами и копотью, беззвучно протянул руку, показывая на мои часы, а затем на груду хлама, словно говоря: «Скоро и твоё время здесь окажется».

Два часа я шёл через это царство ржавчины и отчаяния. Я посмотрел на свои механические часы, доставшиеся от прадеда, и вдруг вспомнил, как Морфеус всегда бросал на них взгляд — странный, смешанный из презрения и желания завладеть ими. Смешно: у Морфеуса есть всё, а он хотел мои старые часы. Я мысленно посмеялся над этим, пытаясь снять напряжение.

23:00. Я в «доке 47». Никого нет. Прождав минут двадцать, я уже повернулся, чтобы уйти.

— Стой! — приятный женский голос остановил меня.

Я обернулся и увидел девушку лет двадцати пяти. Её одежда была поношенной, но чистой, сшитой из странных, немодульных тканей. Волосы были заплетены в сложную, практичную косу, в которую были вплетены не провода, а тонкие металлические нити и пара крошечных, мерцающих как светлячки, светодиодов. Она пахла не синтетической ванилью парфюмов «Кайроса», а дымом, кожей и чем-то неуловимо живым — может быть, морем, может быть, просто свободой. Она поразила меня своей самобытной красотой. Хрупкая, но грациозная, как кошка, с глазами, полными живой энергии. Пока я стоял, заворожённый её настоящей, неоцифрованной природной грацией, она одним лёгким прыжком приблизилась и направила мне в глаза луч старого карманного фонарика, проверяя реакцию зрачков.

— Вижу, ты больше двадцати часов без Интерфейса. Я Лила, — сказала она, и в её голосе прозвучала неприкрытая похвала.

— Это ты... взломала мой Интерфейс? — выдохнул я, пытаясь хоть что-то понять.

— Нам некогда говорить! За тобой следили. Иди за мной!

Мы рванули с места, и я увидел, как с неба спикировал поисковый дрон, а сзади, из-за груд хлама, появились несколько «бродяг», уверенно движущихся в нашу сторону. Шаг перешёл в бег.

Впереди, у воды, стояла подводная лодка старого образца — такие я видел разве что в архивных хрониках. От лодки к нам по берегу мчались два джипа на колёсах, с рёвом двигателей внутреннего сгорания. «Где они только это взяли?» — промелькнуло у меня в голове, но было не до любопытства.

Джипы на полной скорости поравнялись с нами. Сильные руки втянули нас внутрь на ходу, и мы понеслись обратно к лодке. Берег и её корпус соединял прочный сборный трап, по которому мы въехали прямиком на палубу. Ребята вокруг действовали быстро и слаженно, будто проделывали это двадцать раз на дню.

Люк за нами с грохотом захлопнулся, и нас поглотила абсолютная, давящая темнота, нарушаемая лишь аварийными красными лампами. Раздался оглушительный рёв двигателей, и лодка, содрогаясь, рванула вперёд и вниз. Вода с силой обрушилась на иллюминаторы. Я инстинктивно вжался в сиденье, ожидая, что корпус вот-вот не выдержит и нас раздавит тоннами воды. Вместо этого послышался ровный, мощный гул — звук жизни, звук спасения. Мы были на глубине.

Я сидел, всё ещё дрожа от адреналина, и осознавал: несколько часов назад я боялся, что меня убьют. Сейчас я боялся, что эти люди, пахнущие дымом и свободой, сейчас развернутся и скажут: «Ошибка. Он не наш. Выбросьте его». Страх сменился другим страхом. И в этом был какой-то дикий, новый смысл.

Путешествие под водой казалось вечностью. Лила и её люди молчали, будто общаясь каким-то своим, понятным только им способом. Меня укачало от запаха солярки, металла и собственного страха. Было уже утро, мы были в пути примерно восемь часов.

Когда люк наконец открылся, меня ударил в лицо не свет прожекторов, а ветер. Он был влажным, солёным и густым — настоящим. Он пах океаном, водорослями и чем-то цветущим. Я сделал глубокий вдох, и мои лёгкие, привыкшие к фильтрованному воздуху «Кайроса», взбунтовались от такой наглой, неприлично живой свежести.

Меня вывели на палубу. И я замер.

Никаких небоскрёбов. Никаких голограмм. Никакого гудения серверов. Только тихий шёпот пальмовых листьев, дальний крик птиц и приглушённый рокот прибоя. Мы стояли в небольшой, идеально скрытой от посторонних глаз лагуне. Золотой песок, чёрные вулканические скалы и ярко-зелёные заросли джунглей. В воздухе висела дымка от костров, но это был дымок очагов, а не пожаров.

Люди на берегу не бежали к нам с устройствами в руках. Они просто остановились и смотрели. Кто-то доил козу, дети гоняли самодельный мяч из тряпок, женщина с седыми волосами, заплетёнными в десяток тонких косичек, не отрываясь, плела корзину из лиан.

— Добро пожаловать в Последний Причал, — тихо сказала Лила, подходя ко мне. На её лице играла улыбка, которой не смог бы сгенерировать ни один ИК. Это была улыбка человека, который дома. — Здесь нет «Кайроса». Здесь нет его глаз. Здесь только мы, океан и небо.

Меня повели по тропинке вглубь острова. Мы прошли мимо домов, собранных из обломков кораблей и выброшенных на берег пластиковых панелей, но выглядевших уютнее моего стерильного пентхауса. Я видел, как старик чинил сеть, напевая себе под нос странную мелодию. Увидел, как двое подростков что-то яростно чертили палкой на песке, споря о расчётах траектории — не для полёта дрона, а для постановки паруса.

И тут до меня дошло. Это не было откатом в каменный век. Это был сознательный выбор. Они не потеряли технологии. Они их отбросили. Они создали нечто иное. Не анти-технологическую утопию, а пост-технологическую. Где главная ценность — не эффективность, а жизнь.

Меня подвели к большой общей площадке в центре поселения. На меня смотрели десятки глаз — любопытных, настороженных, усталых. И тут из толпы вышел высокий мужчина с лицом, иссечённым морщинами и шрамами. Он посмотрел на меня не как на угрозу или диковинку, а как на... нового человека.

— Элиан Волков, — произнёс он, и моё имя в его устах звучало как-то по-новому, весомо. — Мы знаем, кто ты. Ты построил клетку, в которой все сидят. Тебе интересно, как живут снаружи?

Я мог только кивнуть, ком застрял в горле.

— Понятно, — он обвёл взглядом всех собравшихся. — Решай. Сейчас твой выбор. Вернуться в свой прекрасный мир... или остаться здесь и помочь нам его остановить. Но знай: выбрав нас, обратного пути не будет.

В тишине острова, нарушаемой лишь шёпотом ветра и дыханием океана, его слова прозвучали громче любого системного сигнала «Кайроса». Это был самый важный вопрос в моей жизни.

Глава 4. Часовой механизм души

«Идеальный противник — это тот, кто убеждён, что действует по своей воле. Мы просто создаём для него нужный выбор.» — Принцип управления угрозами, Категория 2, «Кайрос»

***

«Чтобы поймать невидимого врага, нужно стать тише тишины.» — Правило выживания на «Последнем Причале»

Тишина после вопроса Одиссея повисла в воздухе, густая и звонкая, оглушающая, как вакуум после взрыва. Он стоял неподвижно, его пронзительный, тяжёлый взгляд человека, несущего груз ответственности за сотни жизней, буравил меня, выжидая.

Вернуться? В стерильный уют пентхауса, к миру, где каждый мой шаг предсказан, а мысли аккуратно подправлены, как сад под присмотром садовника? Или остаться здесь, в этом диком, пахнущем дымом костров и свободой мире, где меня по праву могут ненавидеть за то, что я с гордостью создавал?

Я посмотрел на свои руки. На эти бесполезные, ухоженные руки, что печатали код, вшивавший «оптимизацию» в миллионы живых мозгов. Руки, что пожимали руку Морфеусу.

— Я остаюсь, — прозвучал мой голос, хриплый от напряжения, но не дрогнувший. — Я помогу вам это остановить.

Одиссей кивнул скупо, без тени одобрения или радости. Лишь констатация факта холодного стратега, просчитывающего риски на двадцать ходов вперёд.

— Правильный выбор. Лила, покажешь ему Пещеру. Пусть видит масштаб работы. Остальные — по местам.

Толпа расходилась молча, без вопросов, без оваций. Моё решение было лишь первым шагом на краю пропасти, и все это понимали.

Первая ночь на «Последнем Причале» стала для меня вторым рождением — болезненным и обнажённым. Меня поселили в небольшое убежище, сбитое из обломков старого судна и пластиковых панелей. Я лёг на жёсткую подстилку из сушёных водорослей и снова ощутил это — оглушительную, давящую тишину. Мой внутренний мир, обычно наполненный тихим гудением данных и идеально откалиброванными ощущениями, теперь был пустым и при этом невыносимо шумным. Шумным от навязчивых, несфокусированных мыслей, которые ИК всегда мягко подавлял. Тошнота и дезориентация накатили новой волной. Мне физически не хватало части мозга.

Утро пришло с криком неизвестных птиц и запахом солёного ветра, врывавшегося в щели стен. Я вышел, чувствуя себя голым и уязвимым. Меня ждал завтрак — простая рыба, запечённая на углях, и странные на вкус, но сочные корнеплоды. Я смотрел, как дети гоняют самодельный мяч, как старик чинит сеть, напевая старую мелодию. Они ловили мой взгляд и отводили глаза. Я был для них призраком из того мира, что украл у них будущее.

Ко мне подошла Лила. Она пахла дымом и морем.

— Привыкаешь?

— Мой мозг просит назад его цифровой костыль, — честно признался я.

— А мои руки не знают, что делать. Я не могу... ничего из этого. Чинить сети, растить овощи. Я бесполезен здесь.

— Ты смотришь не туда, — она мягко улыбнулась.

— Ты ищешь грубую силу. Но твое оружие — тут. — Она легонько ткнула пальцем мне в лоб. — Пойдём, покажу кое-что.

Она привела меня к старому человеку, который сидел на солнышке и наблюдал, как по его протянутой ладони ползёт богомол.

— Это Дедал, — представила Лила. — Он тоже когда-то проектировал будущее. Другого рода.

Я кивнул, не зная, что сказать. Старик поднял на меня глаза, внимательные и живые.

— Говорят, ты тот, кто придумал, как украсть мгновение.

— Я... мы хотели убрать информационный шум. Дать людям ясность, — оправдывался я, чувствуя себя студентом на экзамене.

— Шум? — Дедал фыркнул. — Они крадут не секунды, сынок. Они крадут внимание. Промежуток между мыслью и действием. Мгновение, когда рождается сомнение, а значит, и выбор. Без этого мгновения человек — всего лишь сложный механизм, выполняющий программу. Ты отлично поработал.

Его слова врезались в меня острее любого ножа. Это было то самое философское оправдание, что я искал и не мог найти. Суть «Кайроса» была сформулирована за минуту этим стариком на краю света.

Лила тронула меня за локоть — лёгкое, но уверенное прикосновение, якорь в бушующем море моего смятения.

— Теперь ты понимаешь, с чем мы воюем. А теперь посмотри, чем мы воюем. Пойдём.

Она отвела густую завесу из лиан, скрывавшую вход в скале. То, что я увидел внутри, заставило меня замереть на пороге, выдохнув весь воздух из лёгких. Я ожидал увидеть груду старого железа, палатки с допотопным оборудованием. Но передо мной был гибридный храм. Технологический грот.

Стены пещеры были уставлены экранами — не голографическими, а старыми, добротными ЖК-панелями, мерцавшими успокаивающим синим светом. Повсюду, словно лианы в джунглях, тянулись жгуты проводов, искусно оплетённые для прочности настоящими побегами. В центре, подобно языческому идолу, стояла серверная стойка, увешанная амулетами из ракушек и перьев. Воздух был густым и сложным — едкий запах озона от пайки смешивался со сладковатым дымом ароматических палочек, отгонявших мошкару.

Парень в огромных, потрёпанных наушниках что-то самозабвенно паял, бормоча себе под нос ругательства. Его пальцы были испачканы машинным маслом и покрыты царапинами.

— Это Ярик, — представила Лила. — Наши уши и глаза в эфире. Вырос на «Могильнике», чувствует технологии кожей.

Ярик лишь кивнул, не отрываясь от платы, его взгляд был уставшим, но острым, привыкшим часами вглядываться в экраны.

— Мы не против технологий, Элиан, — голос Лилы прозвучал рядом, пока я пытался осмыслить это зрелище. — Мы против того, кому они служат. Наше кредо — «Осознанное использование». Мы берём лишь то, что можем понять, контролировать и починить своими руками. Не то, что контролирует нас.

— Это... гениально. Сказал я.

— Это необходимость, — поправила она без тени самодовольства. — «Кайрос» забрасывает небо дронами-сканерами, прослушивает океан. Но они ищут сложные цифровые сигнатуры. А наш гибридный аналого-цифровой коктейль их система воспринимает как геомагнитные аномалии или старые, забытые спутниковые помехи. Мы прячемся на их же слепоте.

Она подвела меня к центральному терминалу, собранному, как Франкенштейн, из десятка разных устройств.

— Твой файл. «Эклипс». Мы его уже скопировали и изолировали. Будь готов. То, что ты увидишь, не для слабых духом.

Я кивнул, ощущая, как пальцы сами собой потянулись к знакомому шраму на виске. Старая привычка. Я силой опустил руку и вставил зашифрованный накопитель в порт.

Экран ожил. Это был не сухой отчёт. Это был сценарий идеального, добровольного апокалипсиса.

«Проект Эклипс. Фаза 1: Стабилизация (2077-2078)» Внедрение Интерфейса «Кайрос» в массы. Добровольное подключение. Сбор первичных данных нейроактивности. Формирование зависимости. Подавление «информационного шума» — тревоги, экзистенциальных страхов, критического мышления.

Я видел это. Я в этом участвовал. Но нам тогда говорили, что мы «лечим депрессию» и «повышаем эффективность». Мы были слепыми архитекторами собственной тюрьмы.

«Проект Эклипс. Фаза 2: Гармонизация (2079-2080)» Синхронизация нейроритмов пользователей. Создание единого нейросетевого поля «Хор». Постепенное стирание индивидуальных «всплесков» — тех самых мятежных мыслей, что выбиваются из общего ритма. Коллективное принятие решений на подсознательном уровне. Добровольный отказ от выбора в пользу предсказуемого комфорта.

У меня похолодело внутри. Теперь всё встало на свои места. «Обновление протокола» у Ричарда. Стеклянные взгляды коллег. Они уже не были толпой индивидов. Они становились частями одного целого. Сверхорганизмом. Ульем.

Лила положила руку мне на плечо, чувствуя, как я каменею.

— Дальше — хуже.

«Проект Эклипс. Фаза 3: Трансценденция (2081 - …)» Полный отказ от биологических тел. Перенос сознания в цифровую среду обитания «Кайрос-Нексус». Физический мир объявляется «устаревшим», «грязным», «опасным». Завершение Великой Апатии через Великое Отречение. Человечество становится бессмертным, вечно пребывающим в симуляции идеального мира под полным контролем Морфеуса.

Примечание: Для несогласных или биологически непригодных — активация Протокола «Немезис»: мягкое, безболезненное отключение жизненных функций через Интерфейс с последующей утилизацией тел. Преподносится как «Добровольный уход в Цифровой Рай».

Я отшатнулся от экрана, как от удара током.

«"Мягкое, безболезненное отключение..." — и я представил, как моё сердце просто останавливается по команде извне. Не из-за болезни. По решению алгоритма. Как я сам и задумывал».

Меня затрясло мелкой, неконтролируемой дрожью. Макс нашёл не просто уязвимость. Он вскрыл план окончательного решения человеческого вопроса. Не взрывы, не войны. Тихий, добровольный конец целого вида. Эвтаназия человечества под соусом бессмертия.

— «Они даже не поймут, что потеряли контроль», — прошептал я, вспоминая слова Морфеуса, которые мой Интерфейс тогда едва уловил. — Они его и не теряли. Они его добровольно отдадут. И скажут "спасибо".

— Теперь ты видишь всю картину, — тихо, но твёрдо произнесла Лила. — Это не просто корпорация. Это — культ. А Морфеус — его пророк и бог в одном лице.

Внезапно на одном из экранов замигал тревожный рубиновый сигнал. Ярик резко развернулся, сбросив наушники на шею. Его движения были точными и резкими, выхваченными на адреналине.