АНГЕЛЫ НЕ ПЛАТЯТ ИПОТЕКУ

Вера Вонг

АНГЕЛЫ НЕ ПЛАТЯТ ИПОТЕКУ

Глава 1. Скука в царстве ангелов

Синий — это не цвет. Это состояние, в котором тонет сознание, если оно слишком долго лишено возможности дышать пылью и выхлопными газами.

Я сижу на краю Млечного Пути, болтая ногами над Великим Ничто. Под подошвами моих идеально белых туфель проплывают туманности Андромеды, слева лениво переворачивается во сне созвездие Гончих Псов, а справа дежурный архангел Михаил со вздохом пересчитывает падающие звезды, сбрасывая их в канцелярскую корзину для мусора. От него пахнет озоном, строгим уставом и застарелым валидолом. Валидол ему прописали еще при Иоанне Грозном, когда тот начал слишком нервно реагировать на опричнину, но Михаил так и не притронулся к таблеткам. Архангелы вообще плохо усваивают земную фармакологию.

Меня зовут Альфар. В небесной табели о рангах я значусь как Князь Меланхолии и Интуиции. Звучит пафосно, пока не узнаешь, что под моим началом ровно три младших духа рефлексии и один стажер по имени Гоша, который вечно роняет астральные проекции прямо в суп смертным. Мой камень — содалит. Глубокий, сине-фиолетовый, похожий на кусок застывшей ночной грозы. Им инкрустирована моя диадема, которая давит на лоб уже третью вечность подряд. Мой цвет — индиго, переходящий в глухую предрассветную синеву. Я лунный ангел. Не путать с солнечными. Те носят золотые латы, громко смеются басом и лечат экзему одним взглядом. Мы же… мы существуем на периферии. Мы — те самые мурашки, которые бегут по спине перед плохим сном. Мы — внезапное желание позвонить матери среди белого дня. Мы — интуиция, от которой женщины плачут в ванной, потому что она никогда не ошибается, но ей никто не верит.

И мне невыносимо скучно.

В мире духов нет времени, поэтому скука здесь имеет другую плотность. Она вязкая, как старый кисель. Здесь всё стерильно. Идеальная геометрия облаков, выверенная до микрона температура любви (ровно тридцать шесть и шесть градусов душевного тепла), отсутствие сквозняков из преисподней после того, как Люцифер установил на границе шумоизоляцию. У нас тут даже пыли нет. А я хочу чихнуть. Хочу почувствовать, как щекочет в носу от запаха мокрого асфальта или дешевых духов соседки. Хочу ощутить вкус пережаренного кофе.

— Опять транслируешь вселенскую скорбь? — голос раздался откуда-то снизу, из-под края галактики.

Я свесил голову. Там, зацепившись когтистой лапой за край реальности, висел Зирар. Мой лучший друг. Мелкий демон седьмого круга ада, специалист по логистике просроченных душ и мелкому бытовому вредительству. Выглядел он соответствующе: ростом мне по колено, весь покрыт короткой антрацитовой шерстью, уши у него были похожи на два остроконечных блина, которые забыли снять со сковородки, а изо рта торчал раздвоенный язык, которым он сейчас задумчиво чистил пространство между клыками. От Зирара пахло серой, дешевым табаком «Прима» (хотя сам он не курил, просто впитывал запахи своего отдела) и легким разочарованием в мироустройстве.

— Транслирую, — согласился я, возвращаясь в вертикальное положение. Мои крылья цвета сумеречного неба уныло волочились по космической пыли. — Знаешь, сколько сегодня было заявок на женскую интуицию?

— Миллиард? — предположил Зирар, подтягиваясь на задних лапах.

— Сто сорок две тысячи триста восемьдесят семь, — монотонно ответил я. — И все одинаковые. «Кажется, он мне изменяет». Из них сто сорок тысяч подтвердились. Остальные плакали из-за ПМС. Скучно, Зир. Они перестали удивлять. Женская интуиция стала алгоритмом. Если мужчина задерживается на двадцать минут и от него пахнет чужими духами — она права. Где полет фантазии? Где иррациональный ужас перед тем, что муж просто пошел за хлебом и его похитили рептилоиды?

Зирар фыркнул, выпустив облачко дыма, которое тут же рассеялось вакуумом.

— Рептилоидов аннулировали в прошлом квартале, Альфар. Комитет по этике решил, что они нарушают авторские права ящериц с планеты NGC-45678. Теперь вместо них работают сертифицированные иллюминаты, но им срезали бюджет на тайные знаки, поэтому они клеят объявления на подъездах. Тоже скука.

Он спрыгнул ко мне на облако. Облако недовольно скрипнуло и попыталось принять форму офисного кресла. Демоны тяжелее, чем кажутся. Плотность грехов дает о себе знать.

— Ты выглядишь как недопитый стакан дождевой воды, — констатировал Зирар, бесцеремонно тыкая меня пальцем в грудь. Его коготь был теплым. — Что случилось с князем Меланхолии? Куда делся твой фирменный декаданс?

— Он утонул в рутине, — я щелкнул пальцами. Перед нами материализовалась голограмма отчета. — Посмотри. Утренняя хандра населения центральной России упала на четыре процента. Люди начали радоваться понедельникам! Радоваться, Зир! Потому что там ипотека под льготный процент. Как можно тосковать по миру, где понедельник стал праздником?

Демон почесал за ухом-облачком.

— Ну, положим, ипотечники страдают. Просто их страдания теперь юридически оформлены. График платежей — отличный инструмент для смирения гордыни. Но я тебя понял. Тебе надоело быть эфирным. Тебе хочется материи.

Именно так. Мне хотелось веса. Хотелось чувствовать гравитацию, которая тянет кишки к земле после плотного обеда. Хотелось носить неудобную обувь, которая натирает мозоли. Хотелось простудиться. Да-да, банально температурить, пить чай с липой и смотреть в окно на серый двор. В Царствии Небесном нет окон. Есть панорамные виды на бесконечность, от которых через пять минут начинает кружиться голова и возникает непреодолимое желание поклеить обои.

— Я подал прошение об отпуске, — тихо сказал я.

Зирар замер. Его хвост, украшенный кисточкой, перестал метаться из стороны в сторону. В глазах-бусинках мелькнул первобытный, почти животный интерес.

— На курорт? К этим, с крылышками пониже? На третий уровень, где делают массаж ауры?

— Ниже, — выдохнул я. — Нижний предел. Земля. Статус туриста. Хочу пожить в теле смертного. Лет десять-пятнадцать по их исчислению. Без магии, без левитации, без чтения мыслей. Только почки, печень, налоги и метро в час пик.

Демон присвистнул. Свист получился гулким, словно ветер в печной трубе старого барака.

— Альфар, дружище. Нас распнут. Или сдадут в психушку. Или заставят платить алименты. Земная бюрократия страшнее Апокалипсиса, уж поверь моему отделу логистики. Чтобы получить вид на жительство в Москве, нужно собрать девять кругов справок. А чтобы устроиться на работу без ИНН…

— Я знаю, — перебил я. — Поэтому нам нужен гид. Тот, кто знает лазейки. Кто понимает человеческую глупость изнутри.

Зирар оскалился. Остроконечные зубы блеснули в свете умирающей сверхновой.

— То есть, тебе нужна крыша. Связи в демоническом профсоюзе мигрантов? Альфар, это стоит дорого. Моя душа, конечно, принадлежит Адской Канцелярии, но тело временами хочет премиальных. Чем платить будешь? Своей долей в распределении светлой грусти?

— Я отдам тебе свои запасы нефрита, — серьезно предложил я. — Целый сундук. Тот самый, конфискованный у жрецов майя.

Глаза демона масляно заблестили. Нефрит считался у низших сил твердой валютой. Из него делали отличные пепельницы, которые невозможно прожечь сигаретой, и дверные косяки, о которые праведники постоянно отбивали колени.

— Сундук… — протянул Зирар, сглатывая слюну. — Настоящий? Зеленый? Колючий?

— Самый настоящий. Плюс научу делать такое чувство вины, от которого начальство само выписывает премию.

Зирар задумчиво поскреб шерсть на животе.

— Ладно. Уговорил. Москва так Москва. Я там лет триста назад одну купчиху обманул, задолжал ей пару пудов соли, заодно узнал рынок аренды. Но учти, князь. Жить будем скромно. Никакого сияния нимба в темноте. Никаких превращений тараканов в бабочек ради развлечения. Тараканы — священные животные коммунальных служб, пусть живут. Идем по документам как двоюродные братья-азербайджанцы. Я буду Заур, ты — Альберт. Работаем официально. Платим налоги. Иначе участковый Фрол Карпыч сделает нам такую порчу, что никакое бессмертие не поможет.

Участковый Фрол Карпыч был местной легендой даже в наших архивах. Говорят, в девяностые он отказался брать взятку от самого Самаэля, заявив, что берет только борзыми щенками, а у князя тьмы была лишь родословная лабрадора. Участковый тогда составил протокол на Всевышнего за нарушение тишины во время Сотворения Мира. Протокол, кстати, до сих пор лежит в сейфе.

— Согласен, — кивнул я. — Полная ассимиляция. Работа, съемная квартира в Бирюлево, гастрит от доширака.

— Вот это деловой разговор, — просиял Зирар. — Когда стартуем?

— Сейчас, — я поднялся на ноги. Белые одежды вдруг показались мне нелепыми театральными костюмами. — Надоело быть функцией. Хочу быть человеком. Хотя бы попытаться.

Спуск занял меньше секунды. Для стороннего наблюдателя это выглядело бы как падение метеорита, но внутри процесса это напоминало езду в старой советской стиральной машине «Малютка», которую бросили с пятого этажа. Воздух уплотнился, превратившись сначала в воду, потом в густой кисель, а затем ударил по барабанным перепонкам ревом сирен и запахом раскаленного железа.

Мы врезались в крышу девятиэтажки в спальном районе Москвы. Августовская ночь встретила нас прохладой, вонью мусорных баков внизу и оглушительным карканьем воронья, которому совершенно плевать на статус Князя Меланхолии.

Я лежал на грязном рубероиде, чувствуя спиной каждую трещинку. Больно. Господи, как же восхитительно больно. Обычное физическое давление массы тела на твердую поверхность казалось мне божественным откровением.

Рядом тяжело дышал Зирар. Шерсть на нем дымилась.

— Кажется, мой хвост слегка сплавился с вентиляционной шахтой, — прохрипел он. — И да, поздравляю. Твоя хваленая интуиция промолчала, когда мы выбирали точку приземления. Прямо на гнездо этих пернатых дьяволов.

Надо мной закружилась ворона. Она посмотрела на мою идеальную античную фигуру, на мои синие глаза, полные мировой скорби, наклонила голову, а затем нагадила мне точно на переносицу.

Я моргнул. Теплая капля медленно поползла по коже. Солоноватая. Мерзкая.

И впервые за последние несколько тысячелетий я улыбнулся. По-настоящему, широко, растягивая уголки губ до боли в скулах.

Это было несовершенно. Это было отвратительно. Это было по-настоящему.

— Добро пожаловать домой, брат, — прохрипел снизу Зирар, пытаясь оторвать хвост от горячего битума. — Запоминай этот момент. Первый акт творения новой жизни начинается с птичьего помета. Дальше будет только веселее. Главное, не забудь завтра зайти в МФЦ. Приемные часы до шести, а очередь занимают с четырех утра.

Я сел, размазав подарок птицы по лицу, и посмотрел на огни огромного, рычащего, дышащего смогом города. Где-то там, внизу, спали миллионы людей. Каждый со своей уникальной, неповторимой, абсолютно алогичной болью и радостью. Моей задачей больше не было утешать их свыше. Моей задачей становилось стать одним из них.

Интуиция молчала. Впервые в жизни я понятия не имел, что ждет меня за следующим поворотом. И эта неизвестность пьянила лучше нектара амброзии.

— Пошли искать квартиру, Заур, — сказал я, поднимаясь на дрожащие от непривычной гравитации ноги. — Надеюсь, у них тут принимают оплату нефритом хотя бы за первый месяц.

Утро началось не с благодатного света. Оно началось с звука дрели.

Дрель визжала на одной пронзительной ноте прямо над нашим левым ухом, пробивая бетонную стену с энтузиазмом маньяка, дорвавшегося до свежего мяса. В Царствии Небесном звукоизоляция идеальна. Здесь же вибрация проходила сквозь матрас, позвоночник и впивалась прямо в мозг, вытесняя оттуда остатки аристократической меланхолии.

— Суббота, — простонал я в подушку. — Почему в день покоя Господня они сверлят стены?

— Потому что Господь забыл включить пункт о ремонте в свой Завет, — отозвался с кухни Зирар. Судя по звуку, он пытался вскрыть консервную банку с тушенкой серебряным кинжалом, который раньше служил для изгнания мелких бесов похоти. Кинжал жалобно скрежетал. — Вставай, князь. Трусы сами себя не постирают. У нас смена ментальности. Сегодня идем на собеседование.

Я спустил ноги на линолеум. Он был холодным, бугристым и местами отходил от пола, образуя ловушки для больших пальцев. Наш новый дом встретил нас всеми оттенками бежевого отчаяния. Комната в трешке на окраине Капотни, снятая через десятые руки какого-то дальнего родственника троюродной сестры жены племянника Зирара. Хозяева квартиры уехали на заработки в Магадан, оставив после себя запах кошачьей мочи, древний телевизор «Рубин» и сервант, полный пыльных хрустальных бокалов, которыми явно никогда не пользовались для радости, а хранили «для гостей».

— Как прошла разведка? — спросил я, натягивая единственные джинсы, которые мы смогли купить вчера на вещевом рынке. Джинсы оказались малы на три размера, жесткими, как картон, и имели странный кислотно-синий оттенок, резавший глаза. Моя кожа, привыкшая к шелку облаков, покрылась красными пятнами зуда.

— Печально, — Зирар вошел в комнату, держа двумя когтистыми пальцами дымящуюся банку. Открыть ее он так и не смог, зато разогрел зажигалкой, отчего тушенка приобрела текстуру вулканической лавы. — Собеседование в офисе класса «Б минус». Требуется менеджер среднего звена. Обязанности: перекладывать бумажки из лотка «Входящие» в лоток «Исходящие», ненавидеть жизнь и улыбаться клиентам. Зарплата — прожиточный минимум плюс премия, которую выплачивают сушеными кальмарами. Конкуренция — двенадцать человек на место. Среди конкурентов трое бывших топ-менеджеров Газпрома, одна женщина с тремя высшими образованиями и один йог, который готов работать за еду и возможность медитировать на кулере.

— Йоги чувствуют тонкие вибрации, — задумчиво произнес я. — У него преимущество. Нам нужно что-то более… приземленное. Что-то, где ценится не профессионализм, а абсолютная пустота в глазах.

— Поздравляю, ты идеальный кандидат, — усмехнулся Зирар, наконец-то вспарывая банку ножом для масла. — У тебя такая мировая скорбь на лице, что кадровики будут кончать от одного твоего резюме. Одевайся. Галстук повязывать умеешь?

Галстук оказался пыткой похлеще дыбы. Узкий кусок синтетической ткани душил меня, сжимая кадык каждый раз, когда я пытался сделать вдох. Синяя полоска на нем шла вкривь и вкось, нарушая законы симметрии.

— Зачем эта петля? — прохрипел я, пытаясь ослабить узел. — Она же перекрывает приток крови к голове. Как они генерируют идеи?

— Они их не генерируют, — Зирар затянул узел еще туже, видимо, решив, что так выглядит «дорого-богато». — Они их ретранслируют сверху вниз. Идеи спускаются от генерального директора, проходят через удавку менеджера среднего звена, теряют всякий смысл и доходят до курьеров в виде приказа «сделайте вчера». Это называется корпоративной культурой. Кстати, о культуре. Твой синий цвет кожи проходит?

Я взглянул на руки. Лунная сущность сопротивлялась плотной органике. Обычно ангелы невидимы для людей, мы проходим сквозь них, как радиоволны. Но мы решили воплотиться полностью. Процесс адаптации проходил болезненно. Первые сутки наша кожа имела легкое фосфорическое свечение, а радужка глаз переливалась всеми оттенками космоса. Пришлось использовать дешевые китайские солнцезащитные очки и толстый слой тонального крема, который Зирар стащил у продавщицы в переходе. Сейчас лицо все еще отдавало легкой трупной синевой, особенно в районе скул.

— Пройдет, — соврал я. — Сказал HR-менеджерам, что это редкое кожное заболевание от стресса. Вызвали сочувствие. Дали анкету.

Собеседование проходило в бизнес-центре, построенном на месте бывшего болота. Само здание гудело, как растревоженный улей, пахло озонатором и чужим отчаянием. Мы поднялись на шестнадцатый этаж в лифте, где зеркало было исписано маркерами предложениями интимного характера и курсами доллара.

Офис компании «ТрансЛогист-Север-Юг» представлял собой аквариум, разделенный пластиковыми перегородками. Десяток столов, заваленных папками. Гудение компьютеров. Щелканье мышек. Люди сидели, сгорбившись, похожие на вопросительные знаки, раздавленные тяжестью бытия. Никто не смотрел друг другу в глаза.

Начальник отдела, Станислав Игоревич, существо неопределенного возраста с лицом цвета вареной свеклы, окинул меня мутным взглядом поверх очков.

— Так, Альберт Азерович… Опыт работы?

— Эм-м… — я попытался вспомнить структуру управления Вселенной. — Руководил отделом распределения интуитивных прозрений. Штат — около семи миллиардов единиц.

Станислав Игоревич нахмурился. Его брови сошлись на переносице, образовав сплошную волосяную линию.

— Это консалтинг? Тренинги личностного роста? Эйчар-бренд?

— Скорее, стратегическое планирование эмоционального фона, — выкрутился я.

— Понятно, — кивнул начальник, хотя ничего понятно не было. В его ауре клубилась густая, фиолетовая усталость и стойкое желание выпить. — Значит так, Альберт. У нас тут текучка. Сидоров ушел в запой, Петров уволился, потому что принтер съел его палец. Работы много. Очень много. Нужно обзванивать базу мертвых клиентов… то есть, извините, дебиторскую задолженность. Будете сидеть вот тут.

Он указал на стол у окна. Вернее, на то, что должно было быть окном. Вид загораживала глухая стена соседнего корпуса, находящаяся в трех метрах. Идеальный тюремный пейзаж.

— Оклад тридцать тысяч рублей, — продолжил Станислав Игоревич. — Оформление по ТК РФ. Больничные не оплачиваются, считается, что здоровый дух в здоровом теле. Если заболели — значит, дух нездоров, увольняйтесь. Переработки приветствуются, оплачиваются устной благодарностью. Вопросы?

Моя интуиция кричала благим матом. Каждая клетка моего нового, хрупкого, уязвимого тела вопила, что бежать отсюда нужно быстрее, чем архангел Гавриил от налоговой проверки. Это место было черной дырой, поглощающей надежду.

Но именно этого я и хотел. Я пришел сюда за глубиной восприятия. И глубина разверзлась передо мной, черная, смоляная, пахнущая перегаром и несбывшимися мечтами.

— Нет вопросов, — ровным голосом ответил я. — Когда выходить?

— Вчера, — буркнул начальник и потерял ко мне всякий интерес, вернувшись к игре в «Косынку» на мониторе.

Когда мы вышли из офиса, солнце слепило глаза. Я снял очки. Зирар стоял рядом, жуя хот-дог, купленный у ларька. Сосиска была подозрительного серого цвета, а булочка напоминала прессованный картон.

— Ну как? — спросил демон, вытирая рот рукавом дорогого пиджака, который сидел на нем мешком. — Почувствовал глубину?

— Я почувствовал дно, — признался я. — Станислав Игоревич несчастлив. Его жена ушла к инструктору по йоге, дочь считает его неудачником, а единственный источник эндорфинов — это третья рюмка коньяка в пятницу вечером. Но он держится. Ради ипотеки. Я могу читать его мысли, Зир. Я вижу узлы страха в его печени. И самое страшное… мне его жалко. Раньше я бы просто послал ему луч духовного просветления. А сейчас я хочу купить ему нормальный стул. У него остеохондроз.

Зирар подавился хот-догом и закашлялся.

— Осторожнее, князь. Еще пара таких приступов эмпатии, и тебя канонизируют прямо на парковке бизнес-центра. Купишь ему стул — придется скидываться всем отделом на микроволновку. Потом на похороны тетушки бухгалтерши. Это бездна, Альфар. Серые будни затягивают сильнее, чем круги Ада.

— Возможно, — я смотрел на поток машин. Рев двигателей заменял мне музыку сфер. — Но знаешь, что я заметил? Девушка на ресепшене. Та, что улыбалась нам фальшивой улыбкой. У нее под столом спрятаны зарисовки платьев. Потрясающие эскизы. Она мечтает уехать в Милан. Ее интуиция подсказывает ей, что этот офис убьет ее талант, но страх голода держит крепче цепей. Она живая, Зир. По-настоящему живая.

— Радуйся молча, — посоветовал демон. — И иди переодеваться. Вечером у нас второе свидание. Эльза Тиунова пригласила тебя на выставку современного искусства.

Я застонал. Современное искусство смертных обычно представляло собой кучу мусора, вокруг которой ходили люди в черном и глубокомысленно кивали. Но отказаться я не мог.

Эльза была другой. В отличие от моей коллеги-продавщицы Розы, которая излучала хаос и веселье, Эльза была структурой. Менеджер среднего звена, белая блузка, пучок на затылке, взгляд прокурора. Она верила в Бога, соблюдала посты и считала, что любая депрессия лечится молитвой и посещением кабинета начальника. При этом в ней жила такая задавленная, сжатая пружиной тоска, что моя внутренняя аппаратура сходила с ума. Она была идеальным отражением меня самого — пленница порядка, жаждущая хаоса.

— Надо купить цветы, — сказал я.

— Какие цветы? — фыркнул Зирар. — У нее аллергия на лилии, розы она считает пошлостью, а ромашки — признаком деревенщины. Купи ей сертификат в магазин ортопедических матрасов. Она оценит практичность.

Мы побрели к метро. Спускаясь по эскалатору в подземелье, освещенное мертвенным люминесцентным светом, я чувствовал, как меняется мое восприятие. Раньше я видел души. Светящиеся коконы разной степени чистоты. Теперь я видел потертости на воротниках пальто, усталые глаза студентов, читающих учебники физики на ходу, слышал шуршание жетонов турникетов и ощущал запах сырости.

Мир смертных был грубым, несправедливым, больным и невероятно прекрасным в своем несовершенстве. Каждое утро для них было маленькой победой над ночью. Каждый глоток растворимого кофе — актом веры в лучшее.

Я приложил ладонь к стеклу вагона. Холодное. Твердое. Реальное.

— Зирар, — позвал я друга, который пытался уступить место беременной женщине, но сделал это так неуклюже, что чуть не сбил с ног старушку. — Как думаешь, мы сможем здесь выжить?

Демон плюхнулся на свободное сиденье, победно глядя на окружающих.

— Выжить? Альфар, мы выживали в котлах с кипящей смолой, уворачивались от мечей серафимов и торговались с Левиафаном за душу последнего атеиста. Метро в час пик — это просто легкая прогулка. Проблема не в том, выживем ли мы. Проблема в том, кем мы станем, когда закончится наш отпуск. Станем ли мы снова небожителями или… попросим политического убежища?

Поезд вылетел из туннеля на мост. Мелькнула Москва-река, свинцовая и равнодушная. Впереди вырастали стеклянные башни Сити, царапающие брюхо низким облакам.

Я не знал ответа. Моя интуиция, всегда бывшая безупречным компасом, впервые дала сбой. Она молчала, оставляя меня наедине с этой огромной, шумной, пахнущей бензином и свободой жизнью.

И это молчание было самым сладким звуком, который я когда-либо слышал.

Глава 2. Первые шаги на Земле

Считается, что падение ангела — это величественная трагедия. Черные крылья разрывают облака, в глазах застывает вечная ночь, а ветер скорби поет реквием по утраченной благодати. Авторы священных текстов и бульварных романов нагло лгут ради драматического эффекта. Настоящее падение выглядит как попытка договориться с риелтором Мариной из агентства «Золотой Ключ Плюс» о просмотре квартиры-студии площадью двенадцать квадратных метров в районе Капотни.

Мы стояли у подъезда панельной девятиэтажки цвета застарелой детской неожиданности. Зирар нервно переминался с лапы на лапу, втягивая носом специфический аромат местной атмосферы: смесь подгоревшего лука, кошачьих меток и легкой нотки безнадежности. Я же пытался сохранить остатки княжеского достоинства, пока Марина, женщина неопределенного возраста с химической завивкой, похожей на шлем космонавта, изучала наши документы.