Эльфийка и Дварф: Стрела и Топор

Лиара отреагировала мгновенно — с той рефлекторной, нечеловеческой скоростью, которую дают десятилетия оттачивания боевых навыков. Даже не оборачиваясь, не проверяя, попала ли кружка в неё (она знала, что не попала, она чувствовала траекторию по движению воздуха), она выхватила из колчана стрелу — не боевую, с широким наконечником, а учебную, с тупым концом, но достаточно тяжёлую, чтобы причинить боль, — и, используя свой лук как импровизированную дубинку, одним резким, хлёстким движением отправила в полёт тяжелую чернильницу со стола. Чернильница, кувыркаясь в воздухе и разбрызгивая чёрную жижу, описала короткую дугу и с тошнотворным хрустом врезалась Торину точно в лоб. Звук был такой, будто молоток ударил по камню. Чёрная жижа залила ему лицо, затекла в глаза, в нос, в рот, пропитала его рыжую с проседью бороду, превратив её в грязное, липкое месиво.

Зал взревел. Это был даже не крик, это был коллективный выдох десятков глоток, наполненный восторгом, ужасом, азартом и предвкушением насилия. Люди начали толкаться, чтобы занять лучшие места, кто-то опрокинул скамью, кто-то выхватил кошелёк и начал отсчитывать монеты.

— Деру-у-утся! — заорал кто-то фальцетом, перекрывая общий шум.

Торин, ослеплённый чернилами, взревел от боли и ярости и взмахнул топором. Лезвие «Весомого Аргумента» со свистом рассекло воздух в том месте, где мгновением раньше находилась голова эльфийки. Но Лиара уже скользнула в сторону, легкая, как тень, как осенний лист, подхваченный ветром, оставив после себя лишь лёгкий запах оружейной смазки и хвои. Тяжелое лезвие, не встретив сопротивления, по инерции продолжило движение и с чудовищным, смачным треском врубилось в дубовый стол для брифингов, развалив его пополам, словно тот был не мебелью, а картонным муляжом. Карта, свиток, перья, промокашка — всё разлетелось в клочья, закружившись в воздухе снежной бурей.

— Моя ставка на эльфийку! Десять золотых! — завопил молодой маг-недоучка, размахивая своим тощим кошельком, в котором, вероятно, не было и половины заявленной суммы.

— Полная ерунда! — возразил ему старый наёмник со шрамом через всё лицо — шрамом, делавшим его похожим на плохо сшитую куклу. — Дварф её раздавит, как клопа! У эльфийки против него нет ни единого шанса! Двадцать золотых на дварфа!

— Двадцать пять на то, что они убьют друг друга до того, как доберутся до гоблинов! — выкрикнул кто-то из толпы, и это предложение вызвало волну одобрительного гогота.

Импровизированный тотализатор вспыхнул мгновенно, как сухой порох от искры. Авантюристы — народ азартный, и драка двух лучших бойцов гильдии была событием, на котором грех не заработать, а возможность потерять деньги только добавляла остроты ощущений. Ставки принимались прямо на месте: кто-то записывал их на обрывках пергамента, кто-то просто кричал суммы и имена, полагаясь на честность окружающих (наивная, но трогательная вера). Гризельда, поняв, что остановить это светопреставление не выйдет никакими силами, и оценив масштаб разрушений, которые уже начали накапливаться, махнула рукой с видом человека, смирившегося с неизбежным. Она достала откуда-то из недр своего бюро толстую амбарную книгу в потрёпанном кожаном переплёте, раскрыла её на чистой странице и принялась записывать ставки, попутно профессионально уклоняясь от летящих щепок, осколков и случайных плевков.

— Лиара, детка, задай ему! Пять золотых на эльфийку, записываю! — крикнула она, демонстрируя полное отсутствие административного нейтралитета.

Лиара тем временем выскочила из комнаты в общий зал, перекатившись через спину с грацией цирковой акробатки. Она знала: в замкнутом пространстве кабинета у неё нет преимущества. Там Торин мог просто зажать её в углу и раздавить. Ей нужен был простор, где она могла использовать свою мобильность. Торин, всё ещё ничего не видящий из-за чернил, но слышащий и чувствующий свою жертву каким-то звериным чутьём, с рёвом раненого носорога выломал дверной косяк плечом — просто снёс его к чертям собачьим, даже не заметив, — и ринулся за ней. У него на лбу уже вздувалась здоровенная шишка, а лицо, перемазанное чернилами, с бешеными глазами и оскаленными зубами, придавало ему вид настоящего берсерка из древних подгорных саг, тех самых, что пели барды в залах Предков.

— Стой и дерись, трусливая ветка! — прорычал он, перехватывая топор двумя руками и вращая им над головой с лёгкостью и скоростью, которая пугала до чёртиков.

— Тактика, горный тролль! — крикнула Лиара в ответ, запрыгивая на стол, за которым мирно выпивали трое гномов-рудокопов из клана Синей Горы. — Это называется тактика! Слово такое, в словаре между «тараканом» и «тарелкой»! Хотя тебе это слово, конечно, незнакомо!

Она побежала по столам, легко перепрыгивая с одного на другой, опрокидывая ногами кружки, тарелки с остатками еды и подсвечники. Её движения были настолько плавными и быстрыми, что глаз едва успевал за ними. Торин же, не утруждая себя акробатикой, которой его тело было просто не приспособлено, нырнул под столешницу, упёрся плечом в неё — плечом, которое выдерживало удар кузнечного молота, — и, с хриплым выдохом, просто поднял тяжеленный дубовый стол, за которым сидели гномы, вместе с этими самыми гномами, их закусками, элем и игральными костями. Раздался чудовищный, душераздирающий грохот: дварф швырнул мебель в стену с такой силой, что доски разлетелись в щепки, а гномы посыпались на пол, словно горох из порванного мешка, осыпая его проклятиями на подгорном наречии, от которых у случайного слушателя завяли бы уши.

— Да чтоб тебя Морадин покарал, буйный ты пень! — завопил один из гномов, весь мокрый от пролитого эля, с куском ветчины на макушке. — Чтоб твоя борода облысела! Чтоб твой топор заржавел! Чтоб тебе пиво горьким казалось до конца дней!

Но Торин его даже не услышал. Весь его мир сузился до одной-единственной цели: остроухой эльфийки, которая скакала по залу, как блоха, и которую он во что бы то ни стало должен был поймать и раздавить. Лиара, оказавшись в углу, поняла, что пути к отступлению отрезаны. За спиной — стена, украшенная рогами какого-то ископаемого зверя, убитого гильдмастером в прошлую эпоху. Вокруг — плотная, возбуждённая толпа, орущая, свистящая, делающая ставки и не собирающаяся расступаться. А прямо перед ней, надвигаясь неумолимо, как ледник, шёл Торин, вращая топором над головой. Тяжелое лезвие рассекало воздух с низким, угрожающим гулом, и этот гул, казалось, проникал под кожу и заставлял кости вибрировать.

— Ну что, точность? — прорычал он, и в его голосе звучало злобное торжество. — Покажи мне свою точность, когда цель размером со шкаф! Покажи, как ты уклоняешься, когда уклоняться некуда! Всё, эльфийка, твои танцы закончились. Пора платить по счетам.

Лиара прищурилась. Паника? Нет, паника была ей незнакома. Паника — удел слабых. То, что она чувствовала, было холодным, ясным, как горный ручей, расчётом. Она оценивала обстановку с той же скоростью, с какой её стрела находила цель. Прямой бой невозможен: против берсерка в ярости она не выстоит и десяти секунд. Удар по ногам? Он ожидает этого, он уже прикрывает колени. В глаз? Слишком рискованно, он может дёрнуться, и тогда она промажет, а второго шанса не будет. Но её взгляд, скользя по залу в поисках выхода, внезапно зацепился за кое-что интересное.

Над головой Торина, на высоте примерно четырёх метров, с потолка свисал массивный канделябр. Это было старинное сооружение из чугунного литья, весом не меньше сотни фунтов, уставленное десятками свечей, из которых горела только половина. Канделябр висел на толстой, ржавой цепи, прикреплённой к потолочной балке. А на этой самой балке, прямо рядом с крюком, на котором держалась цепь, сидел, нервно подёргивая облезлым хвостом, гильдийский кот Васька. Кот был всё ещё немного зеленоват после недавнего инцидента с магом-недоучкой и его экспериментальным заклинанием «превращения неживого в живое и наоборот», и вид имел крайне настороженный.

В голове Лиары мгновенно сложился план — дерзкий, почти безумный, но элегантный, как решение сложной геометрической задачи. Она не стала стрелять в Торина. Она не стала стрелять в канделябр. Она выхватила из колчана сразу две стрелы — одну боевую, с зазубренным наконечником, другую учебную, с тупым концом, — и, вложив их в лук одновременно, выстрелила. Обе стрелы ушли в полёт с разницей в долю секунды. Первая, учебная, с мягким стуком ударилась в деревянную балку ровно в миллиметре от кончика кошачьего хвоста. Вторая, боевая, со свистом вонзилась в ту же балку, но на палец выше, перерубив несколько волосков на кошачьем загривке.

Кот Васька, и без того бывший на взводе, испытал мгновенный, всепоглощающий ужас, который может испытать только существо, дважды за две недели оказавшееся на волосок от гибели. Он взвизгнул не своим голосом — пронзительно, дико, — и, не разбирая дороги, прыгнул. Прыгнул прямо на цепь, державшую канделябр. Цепь, и без того старая и натянутая, не выдержала резкого рывка. Крюк, на котором она висела, с душераздирающим скрежетом начал выходить из рассохшейся балки. Канделябр покачнулся, накренился, свечи посыпались с него огненным дождём, и вся эта многосотфунтовая махина, набирая скорость, полетела вниз.

Всё это заняло, может быть, две секунды. Две секунды, за которые Торин Громовая Борода успел заметить тень, падающую на него сверху. Две секунды, за которые его инстинкты, отточенные веками битв в тёмных подземельях, где смерть приходит без предупреждения, заставили его действовать быстрее, чем он успел подумать. Он вскинул топор — не для удара, для защиты. «Весомый Аргумент» встретил падающий канделябр в воздухе, и два куска металла столкнулись с оглушительным, колокольным звоном. Чугунная махина, украшенная десятками свечей, разлетелась на куски, осыпав зал дождём воска, осколков и искр. Звук был такой, будто кто-то ударил в огромный, расстроенный гонг. Торин пошатнулся, ударная волна прошла через его руки и плечи, отозвалась болью в локтях, но он устоял. Устоял, как стояли его предки под градом вражеских стрел, как стояли стены Подгорного королевства под ударами таранов.

Это заняло у него всего секунду. Всего одну секунду, чтобы принять удар, погасить инерцию, удержаться на ногах. Но секунды Лиаре хватило. Одна секунда — это целая вечность для того, кто умеет ею пользоваться. Она бросилась не в сторону, не назад, а вперёд — в мёртвую зону топора, туда, где его длинное топорище делало его бесполезным. Нырнув под замах, словно подныривая под волну, она нанесла ему резкий, хлёсткий удар ногой в колено — в то самое колено, на которое он прихрамывал. Дварф, взревев от боли, на мгновение потерял равновесие и опустился на одно колено, но даже в этом положении он оставался опасен. Его свободная рука метнулась вперёд, ухватила эльфийку за край плаща и рванула на себя с нечеловеческой силой. Лиара не удержалась на ногах и рухнула прямо на него. Они покатились по полу, сцепившись в единый, рычащий, молотящий, пинающийся клубок ярости и мести. В ход пошли кулаки, локти, колени. Эльфийская утончённость, её точность и грация растворились в этой грубой, первобытной схватке, смешавшись с дварфийской силой и упрямством. Это была уже не дуэль, это была драка — грязная, беспощадная, без правил и без пощады. Крушились стулья, скамьи, посуда. Осколки стекла хрустели под их телами. Кто-то из зрителей, не успевший отскочить, получил случайный удар в челюсть и рухнул как подкошенный.

Толпа неистовствовала. Это было даже не зрелище, это был катарсис, коллективное высвобождение всех накопившихся за скучные дни эмоций. Деньги переходили из рук в руки с лихорадочной скоростью. Ставки росли. Кто-то орал «Давай, Торин, размажь её!», кто-то визжал «Лиара, в глаз ему, в глаз!». Гризельда, стоя на столе в другом конце зала, перекрикивала общий гвалт, выкрикивая имена и суммы, словно аукционист на распродаже. Маг-недоучка, вдохновлённый всеобщим безумием, попытался было запустить в дерущихся каким-то слабеньким файерболом, но его вовремя скрутили и отобрали амулет более ответственные коллеги.

Их растащили спустя десять минут, показавшихся вечностью. Четверо дюжих вышибал-полуорков, специально нанятых гильдией для таких случаев, вклинились в свалку и, рискуя собственными конечностями, оторвали дерущихся друг от друга. Двое держали Торина — он всё ещё брыкался и пытался вырваться, его глаза были налиты кровью, а изо рта вырывалось хриплое, звериное рычание. Двое других удерживали Лиару — она обмякла в их руках, экономя силы, но взгляд её, холодный и сосредоточенный, говорил о том, что она ещё не закончила. Они стояли друг напротив друга посреди руин, ещё недавно бывших главным залом гильдии «Валгалла». Картина разрушений впечатляла: переломанная мебель, осколки посуды, воск, чернила, пятна крови на полу и на стенах. У эльфийки был подбит левый глаз, наливавшийся красивым фиолетовым оттенком, и рассечена нижняя губа, из которой сочилась тонкая струйка крови. У дварфа распухал нос, подозрительно съехавший набок, и он заметно прихрамывал на левую ногу, ту самую, по которой пришёлся удар. Но глаза обоих — глаза, полные незамутнённой, чистой, концентрированной ярости и азарта, — горели неукротимым огнём. Они смотрели друг на друга, и было ясно: эта драка ничего не решила. Она только раззадорила их.

— Ты труп, — прохрипел Торин, сплёвывая кровь и какой-то мусор, попавший в рот во время драки.

— Ты даже не представляешь, насколько ты мертвее меня, — выдохнула Лиара, облизывая разбитую губу и ощущая привкус крови — солёный и почему-то торжествующий.

Воины-полуорки, державшие их, напряглись, готовясь к новой схватке. Их мышцы, огромные, как пивные бочонки, вздулись, на лицах читалась смесь уважения и досады. Но Гризельда, спрыгнув со своего импровизированного помоста и растолкав толпу, встала между ними, размахивая амбарной книгой как боевым топором.

— Хватит! — заорала она так, что зазвенели стёкла в витражном окне, а кот Васька, только-только начавший успокаиваться на новой балке, снова подпрыгнул. — Вы разрушили ползала! Вы распугали всех клиентов! Задание висит с прошлой недели, и каждый час промедления увеличивает шансы того, что этот чёртов вожак со своей рудой и кирасой снимется с места и уйдёт в другое логово, где мы его уже не найдём! Если завтра к полудню вы оба не принесёте мне его голову — отвратительную, вонючую, гоблинскую голову, — я лично прослежу, чтобы стоимость ремонта вычли из ваших шкур! Я сниму с вас кожу и продам её на пергамент! Я пущу ваши внутренности на колбасу для кухни! Поняли?!

В зале повисла тишина. Такая глубокая, всеобъемлющая тишина, какой «Валгалла» не слышала с момента своего основания. Было слышно, как потрескивают свечи, как где-то капает вода из прохудившейся крыши, как тяжело, со свистом дышат избитые, израненные, но не сломленные бойцы.

Тогда Торин, сплюнув кровь на усыпанный щепой и осколками пол, медленно поднял свой топор, валявшийся неподалёку. Он сделал это с нарочитой, демонстративной медлительностью, давая всем понять: бой окончен, но не война. Он поднял «Весомый Аргумент», любовно провёл ладонью по лезвию, стирая с него налипший воск и грязь, и направил его остриё прямо на Лиару. В этом жесте не было угрозы — это было обещание.

— Я докажу тебе свою правоту, ушастая, — произнёс он тихо, но веско, и в его голосе звенел металл. — Я ухожу на эту миссию прямо сейчас. Один. Без твоих эльфийских фокусов, без твоих стрел, без твоей «тактики». Я зачищу логово, я пробью любую кирасу, которая мне встретится, будь она хоть трижды гномьей, хоть выкованной самим Морадином, и я принесу голову вожака к полудню. И ты увидишь, ты своими остроухими ушами услышишь и зарубишь на своём эльфийском носу, что такое настоящая прочность. Прочность, которая не нуждается в точности.

Он развернулся и, не обращая внимания на боль в колене, на распухший нос, на десятки синяков и ссадин, покрывавших его тело, захромал к выходу. Тяжелая дверь грохнула за ним так, что с потолка посыпалась штукатурка, а один из уцелевших подсвечников жалобно звякнул.

Лиара проводила его взглядом. В зале все ждали её реакции. Ждали, что она скажет что-то язвительное, что-то убийственно-точное, что-то, что поставит точку в этом противостоянии. Но она молчала. Она смотрела на закрывшуюся дверь, и на её губах, несмотря на ссадину и запёкшуюся кровь, медленно расцветала холодная, опасная, как лезвие бритвы, улыбка. Улыбка, которая пугала больше, чем её крик.

— Что ж, коротышка, — прошептала она наконец, и шёпот этот, казалось, услышали все, настолько тихо было в зале. Она поправила колчан, проверила тетиву своего лука, провела пальцем по оперению стрел, пересчитывая их. — Посмотрим, что быстрее найдёт сердце врага: твой кузнечный молот, от которого за версту несёт перегаром и потом, или моя стрела. Посмотрим, что победит: сила, которая прёт напролом, или точность, которая знает, куда бить. Посмотрим, кто из нас двоих прав.

Она не пошла к главному выходу. Она скользнула к чёрному ходу, узкой и тёмной двери, ведущей в переулок, где её ждал только ветер, дождь и ночь. Дверь закрылась за ней бесшумно, словно и не было здесь никогда никакой эльфийки. Вся гильдия, ещё не остывшая от драки и пари, прильнула к окнам, глядя, как две одинокие фигуры — одна приземистая и широкая, другая высокая и гибкая — исчезают в разных концах города, в сгущающихся сумерках, направляясь к Вересковой пустоши. Дождь усилился, и его косые струи быстро стёрли их силуэты, превратив в размытые тени.

Никто уже не сомневался, и это было написано на лицах всех присутствующих: гоблины — это мелочь. Гоблины — это просто декорации, расходный материал, статистическая погрешность на пути двух стихий. Самая страшная битва этого вечера, а может, и всей недели, развернётся не в тёмной, вонючей пещере, не среди костей и украденной руды. Она развернётся между ними — между стрелой и топором, между эльфийской точностью и дварфийской прочностью, между двумя противоположными философиями боя, каждая из которых считает себя единственно верной. И победитель, чью правоту признают — если, конечно, они не перебьют друг друга по дороге, — станет легендой «Валгаллы», тем, о ком будут слагать баллады и на чьём примере будут учить новичков. А проигравший... что ж, проигравший, вероятно, оплатит ремонт таверны из собственного кармана. А это, учитывая масштаб разрушений и цены на дубовую мебель в нынешнем сезоне, было страшнее и разорительнее любой гоблинской кирасы, любого ядовитого жала и любого вражеского клинка.