Лётчик-испытатель - 2

Соколов медленно снял очки, протёр их и сказал:

— Товарищ подполковник, если кто-нибудь примет такое решение, я лично позову вас из отпуска, чтобы вы посмотрели на этого человека. Думаю, одного вашего взгляда ему будет достаточно.

Я хмыкнул.

— Не переоценивайте меня.

— Я не вас переоцениваю. Я видел, как вы смотрите на эту машину.

Спорить было глупо. Я действительно смотрел на неё уже не как на железо. Не как на изделие. И даже не как на прототип. Она пока не сказала мне своего имени, но уже перестала быть просто номером в документах.

В конце концов я махнул рукой, расписался, где требовалось, сдал несколько служебных бумаг, получил отпускное удостоверение и первым делом поехал не в Сочи — к родителям.

Не знаю почему, но перед отпуском мне захотелось увидеть их. Может, потому что после полёта на двадцать пять километров и почти восемь Махов человек внезапно начинает понимать, что жив — это не состояние по умолчанию, а временное разрешение, выданное сверху. А может, просто соскучился.

Я приехал без предупреждения. Старый подъезд встретил меня запахом пыли, краски, чьего-то борща и далёкого табачного дыма. Всё как раньше. Даже лампочка на третьем этаже мигала, словно за эти годы никто так и не решил, что её можно заменить. Я поднялся, нажал звонок.

Тишина. Нажал ещё раз. И снова тишина. Я нахмурился.

Отец на звонок в дверь всегда кидался как бык на красную тряпку. У него была какая-то врождённая ненависть к ожиданию. Если звонили — дверь должна открыться мгновенно. Если кто-то стучал — тем более. Если за дверью оказывался сосед с просьбой одолжить дрель, отец уже через минуту обсуждал с ним не дрель, а состояние страны, авиации, ЖКХ и мировой стратегической стабильности. А тут — никто.

Я уже хотел достать телефон, когда за дверью щёлкнул замок.

Открыла мать.

— Здравствуй, мама, — сказал я.

Голос почему-то сел. Она посмотрела на меня внимательно. Слишком внимательно. Так умеют смотреть только женщины, которые всю жизнь летали на истребителях и прекрасно знают, что у пилота можно прочесть по лицу больше, чем в отчёте о полёте.

— Здравствуй, сын.

Она обняла меня. Коротко, крепко, без лишних слов. Я вошёл в квартиру, снял куртку.

— А где папа?

Мать, бывшая лётчица-истребитель, сделала пару лёгких растяжек, будто разговор о муже автоматически напомнил ей о зарядке.

— Да что с ним будет? К стоматологу пошёл. Протезы меняет.

Я невольно улыбнулся. У отца не было зубов. Совсем. Ни одного своего. В восемнадцать они начали крошиться, к тридцати не осталось ничего. Он всю жизнь жил с капами, протезами, временными и постоянными конструкциями, которые имитировали зубы лучше, чем природа иногда делает настоящие.

Видимо, последствия службы лётчиком в Казахстане, рядом с местами, где когда-то проводились ядерные испытания. Хотя кто его знает. Может, радиация. Может, наследственность. Может, просто судьба решила, что Тихону-старшему зубы не нужны: он и без них мог перекусить характером любую проблему.

Чудо, что я вообще родился без явных последствий. Хотя, может, и сказалось. У меня весь рот в пломбах, так что природа всё равно взяла своё.

Мать провела меня на кухню. Кухня была прежней. Небольшая, светлая, с занавесками, которые она меняла раз в несколько лет, но почему-то всегда выбирала почти одинаковые. На подоконнике стояли горшки с зеленью. На стене висела старая фотография: отец и мать ещё молодые, в форме, оба улыбаются так, будто только что обманули смерть и решили не рассказывать ей, где живут.

Мать поставила чайник.

— Ну? — спросила она.

— Мам, чайку бы…

Она остановилась и посмотрела мне в глаза.

— Всё настолько серьёзно?

Я сел.

— Хуже, мам.

Она молча достала две кружки. Не стала задавать лишних вопросов. Только поставила передо мной сахарницу, хотя знала, что я почти не пью чай с сахаром.

— Вам рассказать могу, — сказал я. — Больше никому. У вас же подписка.

Мать села напротив и положила ладонь поверх моей. Ладонь была сухая, тёплая, сильная. Худощавая, наполовину седая женщина шестидесяти лет. Кто бы со стороны подумал, что эта спокойная мать в домашней кофте когда-то управляла Су-30М и в реальном бою сбила пять самолётов противника схожего класса?

Пять. Не на учениях. Не в тренажёре. Не в докладе для комиссии. В бою.

Там же она потеряла второго пилота. Случайное попадание в фонарь, осколок, кровь, тишина в задней кабине. Под затишьем между обстрелами села, похоронила его почти у обочины, снова подняла машину и взлетела фактически с обычного шоссе, прихватив раненого лётчика из другой подбитой машины.

Тот был не истребителем. Транспортник. Он единственный выжил из экипажа. И этим раненым лётчиком оказался мой будущий отец.

Иногда я думал: у других людей родители знакомятся в институте, на танцах, в очереди за мороженым. Мои — среди обломков, дыма и чужой смерти. Наверное, поэтому я и вырос таким.

— Ну что сказать, мам, — начал я. — Летаю я.

Она слегка улыбнулась.

— Ну теперь уж хоть не под пулями.

— Да. Не под пулями. Но уже пару раз чуть не разбился.

Улыбка исчезла.

— Отсюда поподробнее, если позволяет секретность.

Я хотел ответить, но в прихожей заскрежетал замок.

Мать повернула голову.

— О, а вот и Тишка.

— Мам, ты же знаешь, батя не любит, когда его так зовут.

Она посмотрела на меня так, как могла смотреть только она.

— Мне можно. Когда я летела на базу с практически трупом в передней кабине, причём, скорее всего, трупом, я читала его документы и шептала: «Живи, Тишка, живи». Он выжил. Так что мне можно.

Она отвернулась к чайнику, но я успел увидеть, как она смахнула набежавшую слезу. Через секунду в комнату врулила двухметровая, сто двадцатикилограммовая башня.

— Это кто тут такой самоубийца, что решил обидеть мою Танечку? — пророкотал бас на всю квартиру.

Да-а-а. Батя у меня был тот ещё кадр. Как этот лось вообще помещался в кабине истребителя — загадка авиационной науки. В свои пятьдесят восемь он выглядел так, будто возраст к нему подходил, смотрел на него, вздыхал и уходил искать кого-нибудь посговорчивее. Подтянутый, мускулистый, седина только третью часть волос прихватила. Если кто-то рискнул бы с ним связаться, сильно пожалел бы.

Отец до сих пор на утренней зарядке вместо гантелей тягал штангу весом почти с меня.

— Ба-а-а, — протянул он, разглядев меня. — Никак Тихон Тихонович решил почтить нас своим визитом?

Он сграбастал меня в медвежьи объятия. Кости подозрительно хрустнули.

— Батя, задушишь!

— Да хрен ли тебе будет, сынок. Ты же нашей породы. Неубиваемый.

— Не уверен, что это официальная медицинская категория.

— Для Пайков — официальная.

Он отпустил меня, хлопнул по плечу так, что я едва не впечатался в холодильник, и сел за стол.

— Ну, докладывай. Почему явился без предупреждения? Лицо такое, будто либо жениться собрался, либо опять что-то взорвал.

— Бать, я в отпуск. Пока мою машину готовят. Вот к вам решил заскочить.

Отец прищурился.

— Что за машина, если не секрет?

— Секрет. Но вы оба под неразглашением.

— Да знаю я, — ухмыльнулся отец, а потом резко перевел разговор на другую тему. — Данные о моих зубных протезах в конторе были раньше, чем мне их сделали. Кстати, зацени.

Он широко улыбнулся. Голливудская улыбка. Ровная, белая, наглая. В жизни не подумаешь, что искусственная.

— Красиво, — признал я.

— То-то же. Теперь могу снова молодых пугать.

— Ты и без зубов их пугал.

— Без зубов я был легендой. С зубами стал оружием массового воздействия.

Мать поставила перед нами чай.

— Хватит изображать павиана, дай сыну рассказать.

Отец сразу посерьёзнел.

— Слушаю.

Я сделал глоток горячего чая, помолчал и сказал:

— Короче. Машина — дура пятьдесят пять метров. Сто тридцать две взлётные тонны. Четыре турбореактивных двигателя. Четыре «трубы».

Отец и мать переглянулись. Сначала мать фыркнула. Потом отец. Потом они оба начали смеяться.

Через несколько секунд это был уже не смех, а натуральная истерика двух пилотов-истребителей со стажем, которым только что сказали, что кто-то назвал сто тридцать две тонны и восемь двигателей «боевой машиной».

— Тиш, — мать хваталась за край стола, — я сейчас сдохну… Сто тридцать две голые тонны…

Отец угорал не меньше.

— Чего, мля, восемь двигателей? А можно больше? Давайте сразу двенадцать! И кухню в хвосте!

— Предки! — повысил я голос.

Они всё ещё хихикали.

— Семь и восемь Маха. Высота двадцать пять семьсот.

Смех оборвался. Так резко, будто кто-то выключил звук. Отец замер. Мать медленно повернула голову.

— Сколько? — севшим голосом спросил отец.

— Семь и восемь Маха. Двадцать пять тысяч семьсот метров. И это только прототип. Возможно, цифры будут больше.

Наступила полная тишина. Такая, в которой слышно, как остывает чай. Отец будто подавился воздухом. Потом прокашлялся, отодвинул кружку и сел ровнее.

— Тихон Тихонович, — начал он официальным голосом, который у него появлялся только в двух случаях: перед начальством и перед мечтой, — ты можешь как-нибудь привлечь меня к своей программе?

Я уставился на него.

— Бать, ты чего?

— Я ещё официально не подписывал ни одной бумаги о списании меня в утиль.

— Тебе пятьдесят восемь.

— И что?

— Бать…

— В кабину даже не попрошусь посидеть, — перебил он. — Хотя попрошусь. Но не сразу. Мне бы хоть взглянуть на твоего летуна.

Я невольно улыбнулся.

— Пока не мой, пап. Он пока не ответил.

Отец понял сразу. Не стал смеяться. Не стал спрашивать, что за ерунда — машина не отвечает. Он сам всю жизнь летал.

— Ответит, — сказал он. — Если твой — ответит.

Я посмотрел на мать.

— Мам?

Она подняла ладони.

— Не-е-е. Моё дело кухня и сковородки. Я своё отлетала.

Отец фыркнул:

— Ага. Скажи ещё — носки вязать собралась.

Мать посмотрела на него ласково и опасно.

— Тишка, если ты сейчас продолжишь, я тебе твои новые зубы в стакан отдельно положу.

Отец мгновенно замолчал. А я рассмеялся.

И только тогда понял, как сильно мне не хватало этого — их кухни, их перепалок, их странной, боевой нежности. Дома, где тебя любят не за звание, не за рекорд, не за то, что ты не развалил опытный самолёт на сверхскорости. А просто потому, что ты их сын. Даже если они оба уверены, что ты идиот и самоубийца.

Вечером мы долго говорили. Я рассказал им всё, что мог. Про ознакомительные полёты. Про первую попытку разгона. Про высоту. Про «трубы». Про рёв, который прошёл сквозь скафандр. Про то, как машина раскалялась снизу. Про посадку с помехами в связи. Про антенну. Про оплавленную керамику. Про то, как сидел в кабине и спрашивал у неё имя.

Мать слушала молча. Иногда задавала точные вопросы. Такие, от которых становилось понятно: она не просто мать. Она всё ещё пилот.

Отец сначала держался, потом не выдержал и начал ходить по кухне кругами.

— Сто тридцать две тонны, — бормотал он. — Семь и восемь Маха… Твою ж дивизию…

— Не завидуй сыну, — сказала мать.

— Я не завидую. Я страдаю от несправедливости мироздания.

На следующий день я действительно подал заявление на привлечение отца к программе в качестве консультанта или инструктора.

Примут — не примут, мне, по большому счёту, было уже почти всё равно. Главное — я видел, как у него загорелись глаза. Такие глаза нельзя оставлять без шанса.

Хотя, если вспомнить, знаменитый лётчик-испытатель Владимир Сергеевич Ильюшин закончил лётную карьеру в пятьдесят четыре года, да и то после аварии. Значит, у моего старика ещё теоретически были аргументы.

После родителей я умотал в Сочи. Отпуск — так отпуск.

Сочи встретил меня влажным воздухом, шумом моря, запахом жареного мяса, нагретого асфальта, хвои, духов, проходящих мимо женщин и каким-то странным южным ощущением, что здесь время не идёт, а лениво лежит на солнце.

Гостиница «Приморская». Первый раз я был тут лет в четыре. Разумеется, ничего толком не помнил. Только какие-то обрывки: высокий потолок, мамино платье, отец в смешной рубашке, море где-то впереди, мороженое, которое потекло по руке.

Здание за годы много раз переделывали. Его даже хотели снести и построить новое, по всем требованиям современных отелей: стекло, бетон, безликая дороговизна, одинаковые номера, одинаковые завтраки, одинаковое счастье для туристов с одинаковыми чемоданами.

Но в сети когда-то поднялась целая волна: сохранить старую «Приморскую». Не всю, конечно. Верхние этажи уже давно были на уровне приличных курортных отелей. Но второй этаж оставили почти в советской стилистике.

Именно туда я и заселился.

У меня был скромный двухместный номер, больше похожий на квартирку в общежитии. Одна комната, две койки, туалет, душ и балкон. Всё.

Кто-то спросил бы: «И ради этого ты поехал в Сочи?» Да. Именно ради этого.

Мне хотелось маленькой уютной пещерки холостяка. Без роскоши, без лишнего сервиса, без людей, которые улыбаются тебе за деньги и каждые пять минут спрашивают, не желаете ли вы ещё чего-нибудь. Я желал, чтобы меня не трогали. И «Приморская» дала мне это.

Первые дни я просто гулял. Ходил по набережной. Смотрел на море. Ездил на рынок за фруктами, хотя чаще покупал не то, за чем ехал. Там одно только брожение между рядами было удовольствием. Персики, виноград, хурма, специи, сыр, зелень, орехи, громкие голоса продавцов, запахи, солнце, торг, смех.

Я ел местные чебуреки и шаурму. Вредная пища? Да идите вы.

Попробуйте устоять перед чебуреком размером с половину большой сковороды, с бараниной, луком и морковью. Или перед шаурмой размером с батон «Докторской», из которой сок течёт так, будто она сама хочет жить отдельно от лаваша.

Я плавал. Нырял с аквалангом. Летал на параплане, где инструктор пытался меня впечатлить высотой, а я едва не спросил, есть ли у него режим хотя бы на двадцать тысяч метров.

Катался на «банане», потому что почему бы и нет. Ходил в аквапарк и катался с горок, как малолетний идиот, получая от этого почти детское удовольствие.

Думаете, одному скучно? Ничуть. Здесь меня никто не дёргал. Никто не знал. Никто не смотрел на меня как на подполковника, лётчика-испытателя или ходячую проблему для комиссии по безопасности полётов.

И, как ни парадоксально, находясь в толпе людей, я отдыхал от людей. Толпа была безличной. Она не требовала от меня решений. Не спрашивала, при какой вибрации я почувствовал потерю устойчивости. Не просила оценить форму воздухозаборника. Не кричала в наушники: «Пайк, прекращайте!»

Море шумело. Люди смеялись. Я жил.

Наверное, именно поэтому однажды вечером я и завалился в прибрежный бар. Не знаю зачем. Может, просто захотелось посмотреть, как народ изображает из себя профессионалов караоке. Поржать. Отдохнуть мозгами. Послушать, как подвыпивший мужик с лицом директора мясокомбината пытается спеть про несчастную любовь так, будто лично пережил три турецких сериала.

Крепкое спиртное я не пью вообще. Пиво, несмотря на жару, тоже не захотелось. Взял бокал красного сухого. Большой, грамм на триста. Сел немного сбоку от сцены и стал медленно прихлёбывать, наблюдая за происходящим.

Народ старался. Кто-то пел плохо, но искренне. Кто-то пел хорошо, но с таким лицом, будто ждёт звонка из Большого театра. Кто-то просто держался за микрофон, как за последнюю опору в жизни. Я тихо подхихикивал.

— Мужчина с вином в таком месте — это минимум необычно.

Голос прозвучал слева. Я скосил глаза, почти не поворачивая головы.

Брюнетка. Высокая, спортивная, в лёгком брючном костюме. Не пляжная мода, не курортное «я вся такая случайная», а продуманная простота. Минимум косметики, минимум украшений. Волосы подстрижены косым бобом. Держалась уверенно, но не нагло.

Красивая. И не из тех, кто случайно подсаживается к незнакомцам без причины.

— Вино — только привилегия женщин? — спросил я, делая улыбку нарочито вежливой, но не более.

Она рассмеялась.

— Вы знаете, ваш ответ похож на ответ гея. Но вы точно не гей.

— Интересный диагностический метод.

— Интуиция.

— Опасная вещь.

— Зато часто работает.

— Я пилот. Лётчик-испытатель.

Она снова прыснула.

— Почему вы, мужчины, так любите придумывать себе героические профессии?

Похоже, она не просто клеилась. Иначе заявление про пилота проглотила бы сразу, ещё и попросила бы рассказать про небо.

Я молча залез в карман джинсов и показал ей развёрнутую корку.

Она наклонилась, прочитала.

— Пайк Тихон Тихонович. «Подполковник ВВС России», —произнесла она медленно.

Её передёрнуло.

— Это не подделка?

— Подделка такого документа — уже не административка, а уголовная статья с серьёзным сроком, — равнодушно сказал я. — Так что да. Я пилот.

Девушка задумалась.

— Пайк… необычная фамилия. Где-то я её уже слышала.

Я незаметно напрягся.

— Вряд ли. Мой прадед её придумал.

— Придумал фамилию?

— Да.

— Расскажете?

— Это долгая история.

— А я никуда не тороплюсь.

Я сделал глоток вина.

— Хорошо. Откуда взялась моя фамилия? Да как сказать… мой прадед отчебучил.

Она улыбнулась и устроилась удобнее, явно готовая слушать.

— Его, малолетним беспризорником, подобрали на улицах Казани. Почти замёрзшим. Наверное, ему было лет шесть или семь. Он почти не говорил. Резкие, редкие слова, чаще просто рычание. В детдоме его выходили, вылечили, отдали в школу. И тут выяснилось, что знания он глотает, как кашалот воду. Два-три занятия — и тема становилась ему неинтересной, слишком лёгкой. Гением, говорят, не был, но обычную школьную программу перемалывал как комбайн. Прыгал через классы.

Я помолчал. На сцене кто-то мучил старую песню про любовь и поезд.

— Естественно, это вызывало зависть у старших. А зависть в детдоме быстро становится злостью. Как это так — какой-то малец их уделал? Были драки. Мне рассказывали, дрался он как в последний раз. Понимал, что проиграет, и всё равно кидался. Был бит, отлёживался, а потом, если его снова задевали, опять сжимал кулаки. Что вы хотите — детдом. Потом всё стихло. Все поняли, что малой нормальный, если его не трогать. Друзьями они не стали, но и травить перестали.

Девушка слушала внимательно. Не перебивала.

— В шестнадцать лет пришло время получать паспорт. Имя у него, кажется, было Ваня. Но он заявил, что хочет быть Александром. Отчество — так уж и быть, Иванович. А фамилия…

Я усмехнулся.

— К ним в детдом однажды приезжал какой-то иностранец. Привёз чудо техники: цветной телевизор и видеомагнитофон. И там мой прадед впервые увидел цветное кино. Это был старый сериал «Стар Трек». Первого капитана «Энтерпрайза» звали Пайк. Человек, который практически сгорел, но ожил в мире иллюзий. Для моего прадеда мир иллюзий был за стенами детдома. И когда он получал паспорт, упёрся рогом: хочу фамилию Пайк. Ему объясняли, убеждали, говорили, что фамилия нерусская, странная, непонятная. Как об стену. Так он и стал Александром Ивановичем Пайком.

— Упрямый был человек, — сказала она.

— У нас это семейное заболевание.

— А дальше?

— Дальше восемнадцать лет. Призывной пункт. Фамилия, имя, отчество?

Я чуть изменил голос, изображая военкома:

— «Рявк» от чуда в форме.

Она засмеялась.

— Прадед отвечает: «Пайк Александр Иванович!» Ему: «Что за фамилия? Еврей, что ли?» Он: «Никак нет, корни из Скандинавии». Соврал, конечно. Потом вопрос: «Пожелания по родам войск?» Он: «Авиация!» Ему объяснили, что для этого надо учиться. Не вопрос — поступил, начал учиться. Я не знаю, так ли всё было на самом деле, но с тех пор прадед был с авиацией всегда. А потом он стал летать. Нет, не так. ЛЕТАТЬ.

Я почувствовал, что говорю уже не для неё. Для себя.

— Я разговаривал с одним его сослуживцем. Он был молодым пилотом, когда пришёл в отряд, а прадед уже зубастым волчарой. Тот старик был уже в терминальной стадии склероза, маразма — не разбираюсь я в этих терминах. Но когда у него были просветления… Он сидел в кресле, замотанный в пледы в три слоя, и говорил, что мой прадед творил на МиГах и Су-шках такое, что даже создатели этих машин отказывались верить, что они способны это делать.

Девушка вдруг выпрямилась.

— А я вспомнила.

— Что?

— Мой дед был ремонтником в какой-то авиачасти в Казахстане. Он рассказывал про одного лётчика. Говорил, его машину чинили чаще всех. Тот гробил её постоянно.

Я тихо усмехнулся.

— Очень похоже.

Отец рассказывал то же самое. Их тогда гоняли нещадно: максимальные скорости, высоты, виражи, выходы из пике, удары по наземным целям, дальние пуски по воздушным. Машина могла приходить в негодность за один полёт. Плюс постоянный песок. Казахстанский песок убивал двигатели так, будто имел личную ненависть к авиации.