Восемь домов

Марк подошёл к соседнему окну, всмотрелся. Лицо его застыло.

— Опять он, — сказал глухо.

— Кто?

— Тот, кто идёт впереди. — Марк отступил от окна, огляделся — на деревья, на землю, на глухие стены. — Ты понимаешь, что это значит? В дом без входа кто-то внёс стол. И положил на него свежий чертёж. В дом, куда физически нельзя войти. Как?

У Алисы похолодело внутри. Она вспомнила след у второго дома — рифлёный протектор, чужую подошву, вдавленную глубже, чем нужно, будто человек стоял и ждал. Она отошла от окна и стала обходить дом медленно, глядя под ноги, под свесы крыши, где земля оставалась влажной и мягкой.

У северной стены, под крыльцом, которое вело в никуда, она увидела его снова.

Тот же отпечаток. Тот же рисунок протектора. Свежий — края не осыпались, на дне стояла вода после ночного дождя, которого днём уже не было.

— Марк, — позвала она, и голос сел. — Он был здесь. Недавно. Тот же ботинок, что у второго дома.

Марк подошёл, присел над следом, не касаясь. Долго молчал. Лес вокруг стоял тихий, тёмный, без единой дороги — и от этой тишины делалось только тревожнее: как этот человек сюда добрался? Пешком? Откуда? Куда ушёл?

— Он оставляет чертежи там, куда мы придём, — сказал Марк наконец. — В том порядке, в котором мы идём. Он знает маршрут лучше меня. Знает, что после третьего дома мы придём сюда, именно сегодня. Он идёт не следом за нами. Он идёт впереди и раскладывает то, что хочет, чтобы мы нашли.

— Может, это Ева, — сказала Алиса, сама не веря. — Оставила заранее. По чертежу в каждый дом. Перед смертью.

— Ева умерла восемь лет назад. — Марк тронул край следа пальцем. — А этот отпечаток вчерашний. В нём стоит вода со вчерашнего дождя. Мёртвые не оставляют свежих следов, Алиса.

Он выпрямился, обвёл взглядом лес — тёмный, глухой, обступивший слепой дом со всех сторон. Где-то далеко крикнула птица, и оба вздрогнули.

— Кто-то живой, — сказал он тихо, — ходит по домам Евы. Знает про них всё — порядок, координаты, имена. Ходит раньше нас. И хочет, чтобы мы шли за ним, дом за домом. Иначе зачем оставлять чертежи именно нам?

— А может, не нам, — сказала Алиса. — Может, он оставляет их себе. А мы просто идём по его следу, как он — по её.

Марк посмотрел на неё. Эта мысль ему в голову не приходила, и она ему не понравилась — Алиса увидела это по лицу.

✱ ✱ ✱

В дом они так и не попали.

Марк не стал бить окно — «я их не вскрываю», всё то же правило, — а другого пути не было. Чертёж остался лежать на столе, за стеклом, недосягаемый, придавленный по углам. Алиса разглядела только, что это план дома — но не этого. Другого. С дверьми, с комнатами, с лестницей. Дом, полный входов, нарисованный и оставленный в доме, у которого входа нет.

— Он показывает нам противоположность, — сказала Алиса, отходя от окна. — Дом без дверей — а внутри чертёж дома, в который можно войти отовсюду. Как будто говорит: вот этот заперт, а вот такой мог бы быть.

Марк посмотрел на неё.

— Вы говорите как она, — сказал он тихо. — Ева тоже читала дома, будто они разговаривают.

Алиса не знала, комплимент это или тревога. По лицу Марка было не понять.

Смеркалось. Лес вокруг слепого дома темнел, и оставаться здесь на ночь не хотелось ни ей, ни ему. Они вернулись к машине. Марк завёл мотор, но не тронулся сразу — сидел, глядя на дом между деревьями, светлый в сумерках, с одним столом и одним чертежом внутри, куда не войти.

— Четыре дома, — сказал он. — Первый — пустой. Второй — идеальный и запертый. Третий — чужой и живой. Четвёртый — вообще без входа. Восемь лет я думал, что просто собираю её след. А выходит, каждый дом — это она сама. Разная. По кусочку.

— И какой кусочек этот? — спросила Алиса, кивнув на слепой дом.

Марк долго смотрел.

— Тот, в который она не пускала никого, — сказал он. — Даже меня. Дом без дверей. Она вся была такая. Снаружи всё есть — окна, свет, крыльцо. А войти нельзя. Двери нет.

Алиса молчала. Она смотрела на слепой дом, тающий в сумерках, и думала, что знает этот дом изнутри — потому что сама была им долгие годы. Снаружи у неё тоже всё было: работа, жених, квартира, платье, улыбка на семейных ужинах. Восемь окон, свет, крыльцо. А двери не было. Никто не мог войти — ни Ник, ни мать, ни она сама. Она заперла себя так давно и так тщательно, что забыла, где был вход, и жила в собственном доме через окно, глядя на свою жизнь снаружи.

Разница была только одна. Ева достроила свой дом без дверей и умерла в нём одна. А у Алисы дверь, кажется, только что появилась — на крыше, четыре дня назад, когда она полезла вверх в свадебном платье, сама не зная зачем.

— Я знаю этот дом, — сказала она тихо.

— Откуда? — не понял Марк.

— Неважно. Знаю.

Он посмотрел на неё — и, кажется, понял, что она сказала не про кирпич. Не стал переспрашивать.

Он тронул машину. Дом остался в темнеющем лесу — светлый, слепой, с чужим свежим следом у стены и чертежом чужого дома на единственном столе.

Алиса держала на коленях коробку Евы и молчала. Ей было тревожно — не от леса, не от темноты. От двух вещей сразу. От мысли, что где-то там, впереди, по домам мёртвой женщины идёт кто-то живой, кто знает больше, чем они, и ждёт их у следующего дома. И от того, что она узнала себя в доме, куда нельзя войти, — и не знала, радоваться ли, что у неё теперь есть дверь, или бояться того, кто в неё войдёт.

— Марк, — сказала она, когда лес остался позади и снова пошло открытое поле. — А если мы его встретим? Того, кто впереди.

Марк смотрел на дорогу. Фары выхватывали из темноты пустое шоссе, уходящее к пятому дому.

— Тогда узнаем, — сказал он, — зачем ему, чтобы мы дошли до конца.

И оба замолчали, каждый думая о своём: он — о том, кто мог знать Еву так же близко, как он; она — о доме без дверей, в котором прожила всю жизнь и из которого только-только начала выходить.

Глава 8. После неё

К пятому дому ехали дольше обычного — он стоял далеко от всех, на отшибе, будто нарочно спрятанный.

Всю дорогу Марк был непривычно тих. После дома без дверей и чужого следа в нём что-то настроилось на тревожную ноту, и он то и дело поглядывал в зеркало — не потому что боялся Ника, а будто высматривал того, другого, кто шёл впереди и оставлял открытые двери. Алиса держала на коленях коробку Евы. За ночь она привыкла к её лёгкому весу, к тому, как что-то внутри тихо перекатывается на поворотах, и уже почти не думала о запрете заглянуть — просто везла её, как везут доверенное.

— Пятый называется «После неё», — сказал Марк, сверившись с оборотом фотографии. — Так она подписала. Не «пятый дом». А «После неё». Я всегда думал, что это она про свою смерть. Что после неё останется.

— А теперь?

— А теперь не знаю. — Он свернул с шоссе на просёлок. — В последнее время я вообще перестал понимать, что она имела в виду. Кажется, я знал её меньше, чем думал.

✱ ✱ ✱

Просёлок оказался не тот.

Они поняли это через двенадцать километров, когда упёрлись в шлагбаум и табличку с надписью, что дальше карьер и проезда нет.

Марк остановился и посмотрел на фотографию. Потом на дорогу. Потом опять на фотографию.

— Мы не туда свернули, — сказала Алиса.

— Мы туда свернули.

— Марк, тут карьер.

— Карьера тут не было.

— Он тут лет тридцать, — сказала Алиса. — Вон отвал, он зарос. Так за год не зарастает.

Марк подержал паузу.

— Возможно, — сказал он и стал разворачиваться.

Разворачивался он долго, в пять приёмов, потому что дорога была узкая, а сзади уже стоял мужик на тракторе и наблюдал.

— Он на нас смотрит, — сказала Алиса.

— Пусть смотрит.

— Он тебе сейчас что-нибудь скажет.

Мужик ничего не сказал. Он просто посидел, дождался, пока они развернутся, и уехал в сторону карьера — не спеша, как человек, у которого впереди целый день таких зрелищ.

✱ ✱ ✱

Обратно ехали двадцать минут.

Марк включил радио — впервые за пять дней.

Радио поймало станцию, где играло что-то очень старое, с духовыми, и Алиса, не подумав, сказала:

— Ой, выключи.

— Почему?

— Это ужас.

— Это не ужас, — сказал Марк. — Это хорошая песня.

— Это песня, под которую в санатории танцуют.

— Я под неё женился бы, если бы женился.

Алиса повернулась к нему.

— Ты серьёзно?

— Абсолютно.

Она посмотрела на приёмник, потом на него, и не стала выключать.

Песня доиграла до конца. Потом началась другая, ещё хуже, и вот эту Марк выключил сам.

✱ ✱ ✱

На заправке они простояли сорок минут вместо десяти.

Сначала не работал терминал, потом работал, но не принимал его карту, потом принял — а к тому времени Алиса уже сходила в магазинчик и вернулась с двумя стаканами кофе и пакетом сушек, потому что больше там ничего не было.

Кофе был отвратительный.

— Это не кофе, — сказала она, попробовав.

— Это заправка.

— Марк, это вода с землёй.

— Ты пей, — сказал он. — На следующей будет хуже.

Они пили эту воду с землёй, стоя у машины, и ели сушки, которые оказались мягкими и оттого ещё более печальными.

Мимо проехала фура и обдала их ветром.

Алиса вдруг рассмеялась.

Марк посмотрел на неё поверх стакана и тоже усмехнулся.

— Что?

— Ничего, — сказала она. — Просто мы четвёртый день ищем мёртвых людей и стоим на заправке с сушками.

— Так всегда, — сказал Марк. — Между важным всегда сушки. Никто про это не пишет.

✱ ✱ ✱

Дальше ехали хорошо.

Дорога пошла вдоль поля, солнце сместилось и стало бить сбоку, и трава была той высоты, когда её ещё не косили и она уже пошла в цвет.

Алиса опустила стекло.

Она сидела, положив локоть на дверь, и ветер бил ей в лицо, и она думала, что четыре дня назад стояла в примерочной, а салон был с кондиционером и запахом освежителя.

— Закрой, дует, — сказал Марк.

— Ещё две минуты.

— Простудишься.

— Ещё две минуты, — сказала она, и он не стал спорить, и они ехали так минут двадцать, пока ей самой не надоело.

Он оказался прав больше, чем предполагал.

Пятый дом был единственным, который выглядел так, будто из него только что вышли.

Он стоял на краю маленького городка — последний на улице, дальше начиналось поле. Невысокий, обжитой, с занавесками на окнах и стулом у крыльца. На перилах сохла тряпка. В палисаднике доцветали флоксы, неполотые, но живые. Если бы не тишина и не забитый листвой водосток, можно было решить, что хозяева отлучились в магазин.

— Тут живут, — сказала Алиса.

— Уже нет. — Марк заглушил мотор, но выходить не спешил. — Смотрите на почтовый ящик.

Ящик был набит битком — газеты, реклама, жёлтые квитанции торчали из щели веером. Никто не вынимал их месяца три.

Они подошли. Марк постучал — скорее для порядка, чем всерьёз. Никто не ответил. Он тронул дверь, и она подалась: не заперта.

— Опять, — тихо сказал он. — Открыто.

Алиса вспомнила лаз во втором доме, отогнутую доску, стол в запечатанном четвёртом. Кто-то шёл впереди и оставлял двери открытыми.

Они вошли.

✱ ✱ ✱

Внутри пахло пылью и остывшим жильём — тем особенным запахом, что появляется, когда дом бросают не разорённым, а живым, со всеми вещами на местах. На кухонном столе стояла чашка. Алиса заглянула — на дне присох тёмный ободок засохшего чая. Рядом лежала раскрытая книга, страницами вниз, будто читавший вышел на минуту и не вернулся. Три месяца назад.

Это было страшнее пустых домов. Пустой дом честен — в нём никого. А этот притворялся, что жизнь ещё идёт: тапки у кровати, полотенце на крючке, календарь на стене, где последняя отметка стояла в конце весны. На плите — чайник. В шкафу — одежда, мужская и женская вперемешку, повешенная, не брошенная. Кто-то жил тут не наездами, а годами, врастая в дом, как врастают в брак.

Алиса медленно прошла по комнатам. Она умела читать дома, но обычно читала кирпич, кладку, несущие стены. А этот дом хотелось читать иначе — по вещам, по тому, как они расставлены. Две чашки на сушилке, не одна. Две подушки на кровати, и обе примяты. Женские очки для чтения на тумбочке — и рядом мужские, покрупнее. Двое. Тут жили двое, долго, и один из них был Ева — та самая Ева, которая, по словам Марка, не умела оставаться нигде и ни с кем.

— Здесь жила не Ева, — сказала Алиса наконец. Ей самой не хотелось этого говорить, но она видела то, что видела.

— Почему вы так решили?

— Ева строила и уезжала. Она нигде не жила по-настоящему, вы сами говорили. А тут жили. Долго. Обживались. — Алиса провела пальцем по корешкам книг на полке. — Смотрите: книги зачитанные, с закладками, некоторые дважды. Посуда разная, не из одного сервиза — её докупали годами, по чашке, как живут настоящие люди. Занавески подшиты вручную. Так не живёт тот, кто через месяц уедет. Так живёт человек, который остался. — Она помолчала. — И не один.

Марк молчал. Он стоял посреди чужой гостиной и оглядывался с таким лицом, будто ждал, что сейчас всё объяснится, и боялся этого больше всего на свете.

Алиса пошла вдоль полок. Книги по архитектуре, по садоводству, потрёпанный томик стихов с надорванным корешком. Фотографии в рамках — но не портреты, а виды: дома, стройки, леса, вода. Чьи-то восемь домов, снятые с любовью, не как у Марка — издалека и пусто, — а вблизи, тепло, изнутри жизни. И вдруг, между двумя книгами, она увидела снимок, вставленный не в рамку, а просто заложенный, как закладку между страниц, — так прячут то, на что не могут смотреть каждый день, но и убрать не в силах.

Она вытащила его.

На фотографии была женщина. Немолодая, худая, с коротко стриженными седеющими волосами и очень живыми глазами. Она смеялась, придерживая рукой волосы от ветра. Алиса никогда её не видела — и сразу поняла, кто это.

— Марк, — позвала она.

Он подошёл. Взял снимок. И Алиса увидела, как у него дрогнуло лицо.

— Это Ева, — сказал он тихо. — Здесь ей… лет пятьдесят. Позже, чем я её знал.

— Позже?

— Я не видел её последние годы. Мы… — Он не договорил. — Это уже без меня.

Он смотрел на смеющуюся Еву, и Алиса не мешала. Восемь лет он носил её мёртвой, застывшей, виноватой перед ним. А тут она смеялась — живая, седая, счастливая, придерживая волосы от ветра, — в годы, которых он не знал.

— Я никогда не видел, чтобы она так смеялась, — сказал он вдруг, и в голосе была не ревность, а что-то беспомощнее. — За двадцать лет. Она при мне не умела так. Улыбалась — да. Но чтоб вот так, запрокинув голову, чтоб от всей себя… Нет. При мне она всё время была немного как на стройке — сосредоточенная, дальше уже думающая о следующем. Будто со мной нельзя было просто стоять на ветру и смеяться. — Он провёл большим пальцем по краю снимка, не касаясь лица. — А тут — можно. С кем-то — можно.

Алиса молчала. Она понимала, что он сейчас переживает: не то, что Ева умерла, а то, что она была способна на счастье, которого ему не показала. Что дело, может, и правда было не в ней, не в её неумении оставаться, — а в них двоих, в том, что между ними так и не получилось того лёгкого, простого, от чего запрокидывают голову.

— Может, это не про вас, — тихо сказала она. — Может, она с вами была молодая, а к старости просто научилась. Люди меняются. Она дошла до этого поздно — но дошла.