Последний танец

— Я прошу вас, — прошептала она, и этот шепот был подобен вздоху, подобен молитве. — Поцелуйте меня. Пожалуйста.

Он не заставил её ждать. Его губы встретились с её губами, и в этом прикосновении не было прежней сдержанности — оно было полным, глубоким, почти болезненным в своей остроте. Анна почувствовала, как мир вокруг неё перестал существовать, как звуки сада, запахи, свет — всё исчезло, растворилось в этом единственном ощущении. Его губы были мягкими, но в них чувствовалась стальная воля, и они двигались по её губам с такой уверенностью, что Анна не могла дышать, не могла думать, только чувствовать.

Его рука скользнула с её лица на затылок, пальцы запутались в её волосах, чуть оттягивая их назад, заставляя её запрокинуть голову и открыться ему ещё больше. И Анна подчинилась, позволяя его языку коснуться её губ, проникнуть внутрь, исследовать её рот так же жадно, как она сама хотела исследовать его. От этого поцелуя у неё перехватило дыхание, её грудь вздымалась под корсетом, и она чувствовала, как каждая клеточка её тела напрягается в сладостном ожидании.

Алексей углубил поцелуй, и его рука, лежащая на её талии, скользнула ниже, сжимая ткань её платья, притягивая её к себе так сильно, что Анна ощутила твердость его бедра через несколько слоёв юбок. Это прикосновение было таким интимным, таким откровенным, что она испуганно ахнула, но он не отпустил её, а лишь прижал ещё крепче, заставляя её чувствовать жар его тела, биение его сердца, которое стучало так же бешено, как и её собственное.

— Ты чувствуешь это? — выдохнул он, отрываясь от её губ на долю секунды, и его голос был хриплым, сорванным. — Это не просто игра, Анна. Это жизнь. Это то, что мы оба искали. Скажи мне, что ты это чувствуешь.

— Да, — прошептала она, и её голос дрожал, был полон слез, которых она не могла сдержать. — Да, я чувствую. Я чувствую так, как никогда в жизни. Алексей... я боюсь, что это сон.

— Это не сон, — он поцеловал её в уголок губ, в щеку, в висок, его губы касались её кожи легко, но каждый поцелуй оставлял ожог. — Это реальность. И она жестока, и она прекрасна. Но мы можем быть в ней вместе. Хотя бы эту ночь.

Анна чувствовала, как его дыхание касается её шеи, как его губы опускаются ниже, к основанию горла, и она запрокинула голову еще выше, открывая ему доступ, доверяя ему самую уязвимую часть себя. Его рука, всё еще лежащая на её пояснице, чуть приподняла её, и она оказалась у него на коленях, сидя на его бедре, чувствуя, как её юбки задираются, открывая лодыжки и икры, и это движение было таким смелым, таким запретным, что её щеки горели огнем стыда и наслаждения.

— Я хочу, чтобы ты запомнила это, — шептал он между поцелуями, которые спускались по её шее к ключицам, туда, где начиналась кружевная отделка её платья. — Запомнила запах этой ночи, вкус моих губ на твоей коже, жар наших тел. Потому что, что бы ни случилось завтра, эта ночь будет твоей. Навсегда.

Анна не могла ответить, её дыхание прерывалось, её руки сами собой обвили его шею, пальцы запутались в его темных, жестких волосах. Она притянула его к себе, сама уткнувшись лицом в его шею, вдыхая его запах, чувствуя, как биение его крови отдается в её собственном теле. Ей казалось, что она падает в бездну, но этот полет был таким сладким, таким освобождающим, что она не хотела просыпаться.

Они сидели так, сплетенные в объятиях, в тишине ночного сада, нарушаемой лишь их прерывистым дыханием и каплями влаги, падающими с листьев. Анна чувствовала, как его рука медленно, почти машинально, гладит её спину, успокаивая, даря ей чувство защищенности, которого она никогда не знала. Она перестала думать о матери, о князе Шуйском, о долге, о завтрашнем дне. В этом мире, в этой беседке, под сенью пальм, существовали только они двое.

— Алексей, — прошептала она, наконец, нарушая тишину. — Что будет завтра? Куда мы пойдем, когда ночь закончится?

Он замер, его пальцы на её спине остановились, и Анна почувствовала, как его тело напряглось. Он медленно отстранился, чтобы заглянуть ей в глаза, и в его взгляде она увидела ту самую тень, тот самый холод, что прятался за его страстью.

— Завтра, — повторил он, и его голос стал тверже, почти жестким. — Завтра ты проснешься в своей комнате, и, возможно, решишь, что этот танец, эта ночь — всего лишь ошибка, безумство, о котором лучше забыть. Я не стану тебя искать, Анна, если ты не захочешь. Я не стану разрушать твою жизнь, если ты решишь остаться в своём мире. Я даю тебе свободу выбора, даже если она разорвёт моё сердце на части.

— Но я не хочу свободы от тебя, — горячо прошептала она, прижимаясь к нему сильнее, чувствуя, как её глаза наполняются слезами. — Я хочу свободы быть с тобой. Неужели ты не понимаешь?