Паразит Вавилона

Левина что-то сказала о слове «распределённый». Кравец потребовал определения. Ратникова, не поднимая головы, поставила в поле разметки временную метку и открыла соседнее окно.

Ардин сидел очень прямо.

Объяснений было несколько, и все годились. Лицо. У него всегда было плохое лицо для покера, Ирина говорила об этом двадцать лет. Возражение очевидное: любой психиатр на его месте сказал бы то же самое, и Вельский, который сам полжизни работал с чужими головами, обязан был его предвидеть. Больше того — обязан был подготовить ответ заранее.

Всё это было верно.

Он уже знает следующий вопрос.

Нет. Он знает, какие вопросы здесь возможны.

ГЛАВА 5. ОПРЕДЕЛЕНИЕ ПАРАЗИТА

— Остановите протокол на слове «паразит», — сказала Левина.

— Оно ещё не прозвучало, — ответила Ратникова.

— Оно прозвучит. Выделите его заранее и уберите автоматические синонимы. Я не хочу, чтобы через двадцать минут оно оказалось связано с чем-то, чего никто не говорил.

Ратникова открыла разметку.

— Слово уже привязано. Симбионт. Меметический репликатор. Информационный агент. Патогенный паттерн.

— Разорвите.

— Разрыв потребует ручного подтверждения по каждой категории.

— Разорвите.

Клавиши щёлкнули четыре раза.

Она защищает не Вельского. Она защищает слово от нас.

Левина развернула лист к центру стола.

— Признаки паразитизма. Зависимость от носителя. Воспроизводство через носителя. Выгода для системы. Издержки для носителя. Частичное расхождение интересов. Это минимум, и он биологический. Теперь смотрите. У языка нет метаболизма. Нет отдельной наследуемой единицы. Нет доказанного отбора на уровне единой сущности. Ни одного из трёх условий, при которых слово вообще имеет содержание.

— Согласен. — Стилус Вельского лежал неподвижно. — «Паразит» описывает отношение, а не анатомию. Носителем не обязан быть организм. Достаточно системы, которая способна принять структуру, истолковать её и воспроизвести. Воспроизводится структура, а не вещество. Выгода — сохранение и расширение. Вред не обязан быть разрушением. Обычно он и не бывает разрушением: слишком выгодный носитель.

— Тогда назовите вред.

— Позже. Сначала польза.

— Хорошо. — Левина ногтем отделила одну строку от другой. — Обучение. Кооперация. Сохранение опыта. Право. Наука. Планирование на годы вперёд. Автобиографическая память. Передача культуры. Каждым из этих слов вы обязаны языку, включая слово «паразит», которым вы его называете. Объясните мне: каким образом система, создавшая большую часть человеческого преимущества, оказывается паразитом?

— Никаким. Если требовать, чтобы паразит был вреден.

— А если не требовать, слово пустое.

— Полезность не доказывает совпадения интересов. — Он говорил ровно, без нажима. — Митохондрия полезна. Она не спрашивает клетку. Симбиоз, который длится достаточно долго, перестаёт быть договором и становится устройством. Носитель уже не может выйти — не потому, что ему не дают, а потому, что выходить будет некому. Вы называете это преимуществом. Я не спорю. Я говорю, что цена такого преимущества не обсуждается, потому что обсуждать её нечем.

Ардин записал.

Сильно. И всё ещё не доказывает, что у системы есть собственное направление.

— Критерий, — сказала Левина. — Что должно наблюдаться, чтобы мы имели право говорить о собственном векторе системы? Без метафор. Списком.

Вельский взял стилус.

Он написал коротко, не связывая пункты в предложения:

сохраняется при смене носителей меняет поведение носителя в свою пользу носитель защищает её при личном вреде уменьшает потери при передаче развитие не выводится из цели одного носителя

— Пять признаков, — сказала Левина. — Хорошо. Проверим. Религия. Все пять. Право. Все пять. Научная традиция. Все пять. Государство. Рынок. Похоронный обряд. Любой устойчивый институт, Марк Андреевич, проходит ваш тест целиком. Ваш критерий не отделяет язык ни от чего.

— Да.

Он сказал это без сопротивления, и в комнате на секунду стало тише, чем было.

— Простите?

— Вы правы. Язык не единственный репликатор. Он даже не самый агрессивный. Он другой в одном: все остальные существуют внутри него. Религия передаётся языком. Право записано языком. Наука проверяется языком. Вы сейчас опровергаете меня — языком. Я не утверждаю, что он единственный. Я утверждаю, что он среда, в которой живут все прочие, и поэтому его нельзя вынести наружу и рассмотреть.

Ардин отложил ручку.

Вот теперь это стало похоже на то, с чем он работал двадцать лет. Не на ошибку. На конструкцию.

— Марк Андреевич. Что опровергло бы вашу гипотезу?

— Три вещи.

— Слушаю.

— Первое: если внутренняя речь окажется полностью произвольной. Если человек может по решению остановить её и держать остановленной, сколько захочет, — тогда это инструмент, и разговор закрыт.

— Второе?

— Если размыкание речевого контура не изменит чувство личности. Если человек, у которого убрали внутренний рассказ, останется ровно прежним человеком — значит, рассказ ничего не собирал, а только сопровождал.

Кравец поднял голову.

— Вы описываете эксперимент, который провели на себе.

— Да.

— И результат вам не понравился.

— Результат в этой комнате. Я не могу его оценить. Оценивать должны вы — потому и сижу здесь.

— Третье, — сказал Ардин.

— Если разные языки не создают потерь при передаче смысла. Если любое содержание переносится между любыми двумя системами без остатка — тогда никакой защиты нет и говорить не о чем.

Он положил стилус.

— Ни одно из трёх не проверено. Всё три проверяемы.

Кравец придвинул кресло к столу.

— Проверяемы кем? Вами? — Он говорил коротко, как всегда, когда переставал слушать. — Вы даёте признаки поведения. Носитель — где? Что физически переносится от человека к человеку? Через какой канал? Что я должен измерить прибором? Вы описали, как эта штука выглядит со стороны. Это не механизм.

Левина не сразу ответила. Она перечитывала свои пять строк.

— С «вектором» та же беда, — сказала она наконец. — Вектор — это направление в чём-то. Вы не назвали, в чём. Пока это не механизм, а метафора, надетая на статистику.

Идеальная система. Любое возражение становится её подтверждением. Любая проверка требует средства, которое она уже объявила заражённым. Это не механизм. Это форма.

Ардин обнаружил, что думает почти теми же словами, которыми только что говорили двое, и отнёс это на счёт усталости и общего предмета. Все трое смотрели в одну сторону; неудивительно, что и формулировали похоже.

— Три близких фрагмента, — сказала Ратникова.

— Что?

— Три реплики за девяносто секунд. Разная адресация, одна конструкция. Протокол предлагает свести их в общее возражение комиссии. Подтвердить?

На экране, ниже трёх строк с именами, уже стояла четвёртая.

Комиссия отмечает отсутствие установленного механизма.

Она была точна. Она была короче любой из трёх.

— Нет, — сказала Левина. — Верните отдельные формулировки. Я говорила о векторе. Антон Викторович — о канале переноса. Илья Сергеевич вообще ничего не говорил. Это не одно возражение, это три, и они не заменяют друг друга.

Ратникова вернула строки. Три реплики встали на свои места, с именами и метками времени, каждая на своём.

Общая осталась ниже, в служебном поле сводки, где её никто не отменял.

ЧАСТЬ II. НЕСОВПАДЕНИЕ

ГЛАВА 6. СЕТЬ, А НЕ ЦЕНТР

Кравец развернул схему к себе и стёр с неё два цветных пятна, которыми административное заключение обозначало речевые центры.

— Если мы сейчас обведём две области и назовём это удалением языка, можно расходиться. — Он увеличил изображение. — Ни одна из функций, которые мы здесь обсуждаем, не живёт в одной точке. Ни речь. Ни авторство. Ни внутренний голос. Это сети. Смотреть надо на связи, а не на области.

— Схема тоже интерпретация, — заметила Левина.

— Да. Но моя привязана к измеримым функциям, и её можно опровергнуть прибором. В этом вся разница между ней и словом «паразит».

Он перешёл на второй слой раньше, чем Ратникова успела предложить его.

Он знает последовательность экранов наизусть.

— Марк Андреевич. — Кравец не смотрел на Вельского; он смотрел на схему. — Где регистрировалась внутренняя речь?

Стилус коснулся трёх узлов подряд.

— Триггер?

Ещё один узел.

— Что подавлялось?

Вельский отметил не области, а линии между ними.

— Правильно, — сказал Кравец, и это прозвучало не как похвала, а как проверка, которую кто-то прошёл. — Дальше он отметит петлю прогноза.

Вельский отметил петлю прогноза.

Ардин перестал писать.

Не внешний эксперт.

— Итак. — Кравец обвёл контур целиком. — ПРРА не выключает язык. Она рассогласовывает цепочку. Смысл возникает — это остаётся. Смысл упаковывается во внутреннее проговаривание — это разорвано. Мозг ожидает услышать собственный голос — прогноз снят. Фраза присваивается как своя — присвоение снято. Ответ готовится к произнесению — подготовка снята. Пять звеньев, каждое из которых существует отдельно и у здорового человека, и все пять были известны до вас. Ничего сверхъестественного. Тонкая, злая, аккуратная работа.

— И временный режим давал то же самое, — сказал Ардин.

— Давал. На сорок минут. — Кравец наконец повернулся. — Он включил постоянный.

Вельский задержал стилус над схемой. Не надолго, но заметно: пауза пришлась не на вопрос, а на слово «постоянный».

— Сохранено, — Кравец начал новый список. — Понимание речи. Чтение. Узнавание слов. Выбор. Профессиональные знания. Двигательное планирование. Короткая запись. Оценка последствий. Илья Сергеевич, подтверждаете?

— Подтверждаю. Всё восемь пунктов — за последние сорок минут, при мне.

— Нарушено. Свободная связная речь. Внутренняя репетиция. Объяснение мотивов. Последовательность автобиографии. Уверенность в авторстве намерений. — Он опустил маркер. — Никакого разрушенного мозга. Точечная, воспроизводимая, чудовищная процедура. И она объясняет ровно то, что должна была объяснить.

— Тогда зафиксируем следствие, — сказала Левина. Она провела на своём листе стрелку от одного слова к другому. — Понимание значения — сохранено. Словесная упаковка — нарушена. Значит, смысл и его словесная форма разделимы. Не философски. Физически. Вот он сидит.

— Разделимы, — сказал Кравец. — И это всё, что отсюда следует. Из того, что два процесса можно рассогласовать скальпелем, не следует, что один из них — существо.

— Я этого и не сказала.

— Вы к этому шли.

Ардин отодвинул планшет.

— Марк Андреевич. Что вы потеряли, кроме внутренней речи?

Вельский ответил не сразу, и ответ собирался долго, кусками, через выбор из предложенных вариантов и две короткие записи.

Порядок событий путается. Он помнит совещание и помнит разговор после него, но не всегда может сказать, что было раньше. Собственные записи узнаёт; своими чувствует не все. План выполняет — объясняет хуже, чем выполняет. Действие начинается раньше, чем появляется причина, и причину приходится искать отдельно, как чужую.

— Устаю, — написал он под конец. И, помедлив, дописал: — от точных слов.

Он выглядел на свои сорок девять и ещё немного сверху. Дыхание было заметным. За последние десять минут он ответил на два десятка точных заданий, и это было видно по нему так же ясно, как усталость видна у человека после физической работы.

Никакого освобождения. Обыкновенная тяжёлая инвалидность, объяснённая красивой теорией.

Кравец поднялся, обошёл угол стола и остановился у экрана.

— Хорошо. Тогда я закрою эту часть. — Он говорил быстрее обычного. — ПРРА объясняет отсутствие внутренней речи. Объясняет нарушенное авторство. Объясняет странную подготовку ответа и то, что он не может дописать фразу до конца. Всё это — его мозг, его операция, его последствия. Но она не объясняет ни одной секунды того, что происходит с нами. Почему четыре человека в этой комнате слышат от него связные развёрнутые ответы, если развёрнутая речь у него разрушена? — Он положил ладонь на край стола. — Ваше вмешательство объясняет вас. Оно не объясняет нас.

Никто не ответил.

Ардин записал эту фразу целиком. Она была первой на заседании, которая указывала не на Вельского.

— Нина Олеговна. Исходные данные. Всё. — Кравец говорил, уже глядя в экран. — Предоперационное картирование. Тестовый временный режим. Момент постоянной активации. Первые шесть часов после. Необработанные записи, не сводки.

Ратникова открыла журнал.

Массив разворачивался столбцом: сегменты, метки, контрольные суммы, размеры. Столбец шёл ровно.

Потом в нём возник разрыв.

— Сегмент отсутствует, — сказала Ратникова.

— Повреждён?

— Отсутствует. Нумерация непрерывна. Между двадцать первым и двадцать третьим ничего нет. Ни временной метки, ни сырого сигнала, ни комментария наблюдателя, ни контрольной суммы. Повреждённый файл выглядит иначе: остаётся оболочка. Здесь оболочки нет.

Кравец не двигался.

— Это не сбой архива, — продолжала она. — Сбой оставляет след. Это изъятие.

— Этическое изъятие оформляется актом, — сказал Ардин. — Акт есть?

— Акта нет.

Кравец смотрел на пустой интервал.

— Какой именно фрагмент вы ищете? — спросила Ратникова.

— Второй временный запуск. Между первым и постоянным. Сорок минут, из них аномальными были последние девять. Пассивная регистрация, без стимуляции. Там нет ничего интересного, кроме артефакта на слуховом прогнозе, который тянется через все каналы и не может быть физиологическим, потому что он...