Межмирье. Калинов Мост

По краям поляны вкапывали столбы — высокие, крепкие, — и украшали их лентами. Красными, синими, зелёными, золотыми. На самый верх водружали огромное деревянное колесо — символ вращения кологода, знак того, что солнце снова поворачивает свой лик, что день сменяет ночь, а тьма отступает. Женщины повязывали на столбы ленты, и каждая загадывала желание, веря, что оно сбудется до следующего солнцестояния. А когда наступал час хоровода, они брались за руки и шли вокруг столбов, связывая ленты в один красивый моток — сплетая судьбы, надежды, молитвы.

Для мужчин готовили канат — толстый, тяжёлый, перетягивание которого было любимой забавой и поводом помериться силой. Девушки гадали: плели венки из полевых цветов и пускали по реке, загадывая на суженого. Чей венок поймают — та и выйдет замуж первой. Самые бесстрашные крутили горящее полено — прыгали через огонь, веря, что пламя очищает и дарует удачу.

Праздник этот устраивали трое: глава общины тётка Хаврония, её муж дед Прохор — человек с душой нараспашку и руками, что умели всё на свете, — и купец Агафон.

Агафон был мужиком толстым, приземистым, с вечно блестящим лицом, на котором, казалось, застыло выражение сытого довольства. Жил он в дорогой избе — самой богатой в селе, даже просторнее, чем у Хавронии и Прохора, — и любил это подчёркивать. Волосы Агафона почти всегда прятались под старой славянской шапкой с козырьком, и когда он её снимал — а случалось это редко, разве что в сильную жару, — редеющие, засаленные волосинки его даже не колыхались по ветру, настолько были прилипшими к голове. Пахло от него потом и чем-то сальным — то ли от одежды, то ли от привычки вечно вертеться у прилавка, где торговали вяленой рыбой и копчёным салом.

Но он был купец — уважаемый в селе человек, — и никто слова ему поперёк сказать не смел. Разве что тётка Хавронья. Она одна могла подколоть его при всём честном народе, и Агафон, что удивительно, ей это прощал. Побаивался он её — не ногами, не кошельком, а языком. Острым, как серп, и таким же быстрым. Потому на все подколы лишь кряхтел, вытирал лысину платком и бурчал: «Ну, Хавронья, ну, дай хоть праздник справить спокойно». А она, уперев руки в бока, уже раздавала указания девкам, и праздник катился своим чередом.

Яга сладко потянулась на своей пуховой перине, чувствуя, как утренняя прохлада ещё держится в углах чердака. Она открыла глаза: во второе, маленькое окошко уже пробивался дневной солнечный блик — яркий, тёплый, обещающий погожий день. Паук Сиян дремал в своей паутине, травы под потолком источали тонкий, успокаивающий аромат, а мотанка, как всегда, безмолвно смотрела пустыми глазницами в потолок.

Девушка поправила взъерошенные седые пряди, быстро заправила перину и, достав из сундука белое льняное платье — одно из повседневных, расшитое скромной, но искусной вышивкой по рукавам и подолу, — натянула его через голову. Пригладила волосы, насколько это было возможно без гребня, и спустилась по скрипучей лесенке вниз.

В горнице пахло свежими блинами. На столе, под чистым полотенцем, ждала стопка — пышная, ещё тёплая, — а рядом стояла плошка с густой сметаной. И аккуратно сложенная записка.

Яга взяла её в руки и пробежала глазами:

«Я ушла по делам, родная. Поешь и не опоздай на сбор летний — сбор трав».

Девушка чуть не поперхнулась воздухом.

— Травы! Как я забыла? День сбора трав!

Она быстрее накинула на плечо холщовую сумку, натянула обувку и, схватив со стола блин, с ним во рту вылетела на улицу, на ходу дожёвывая. Солнце уже поднялось, и где-то у опушки её ждали остальные девушки.Она бежала со всех ног. Ветер свистел в ушах, седые пряди развевались за спиной, а подол белого льняного платья хлестал по щиколоткам. Дорога вилась через всё селение, и куда ни глянь — всюду кипела работа.

Мужчины занимались своими делами: кто пас скот на дальнем выгоне, покрикивая на коров и подгоняя отставших хворостиной; кто плотничал — стучали топоры, летела щепа, и пахло свежим деревом и смолой; кто трудился в кузне — оттуда доносился мерный звон молота о наковальню и тянуло горьковатым дымом. Несколько парней таскали воду от колодца — вёдра на коромыслах плескались, оставляя на пыльной дороге тёмные капли. Мальчишки и девчонки, совсем ещё малые, тоже были при деле: кто кур кормил, кто гусей гнал к реке, кто бежал с поручением от мамки — отнести, позвать, помочь.

Яга неслась мимо, едва замечая всё это. Она опаздывала. И потому, вылетая из-за поворота, чуть не сбила с ног Пересвета — тот как раз шёл от кузни, задумавшись о чём-то своём.

Он покачнулся, взмахнул руками, но удержался на ногах и только зыркнул на неё своими большими голубыми глазами. Но Яга его опередила, схватив за плечи:

— Пересветик, миленький, ты живой?!

Пересвет выдохнул, поправил рубаху и посмотрел на неё. Его русая, аккуратная шевелюра едва колыхалась по ветру — он всегда был опрятен, в отличие от Яги, чьи волосы вечно торчали во все стороны. Уголки его губ чуть приподнялись.

— Живой, — ответил он.

Пересвет знал Ягу с детства. Она была ему как сестра: добрая, искренняя, всегда готовая прийти на помощь, хоть и с острым языком и тяжёлой рукой. За словом в карман эта девка не лезла, и тумаков могла раздавать — лучше было не злить. Но душа у неё была куда добрее, чем знали другие.

Сколько раз она слёзно просила его помочь: то лисёнка из капкана освободить, то зайчонка с перебитой лапкой выходить, то птичке для крыла смастерить держатель, чтобы крыло могло срастись после бойни с орлом. И он никогда не отказывал. Да и не мог — перед её искренностью он был безоружен.

— Всё хорошо, — сказал он, поправляя лямку на плече. — Ты опаздываешь?

— Да, и очень сильно!

— Смотри только по пути ураган не призови, а то летишь словно вихрь.

Яга по-братски улыбнулась, привстала на цыпочки и звонко чмокнула его в лоб.

— Спасибо, Пересветик! Я потом! — и побежала дальше, оставляя парня в лёгком недоумении и с тёплой улыбкой на лице.

В этот момент тётка Хаврония, стоявшая во главе девичьей стайки, пересчитывала подопечных. Палец её, загрубевший от серпа, поочерёдно указывал на каждую:

— Десять... одиннадцать... Ясенька, дочка, а где твоя неугомонная подружка?

Ясена открыла было рот, но ответить не успела — её опередила Чернавка. Та скрестила руки на груди и с лёгкой усмешкой, от которой веяло чем-то недобрым, бросила:

— Что с юродивой взять? Она опять, небось, свой серп потеряла. Худовая.

Чернавка глянула на Сияну, ища одобрения, и та с готовностью подхватила смехом — звонким, деланным, рассчитанным на то, чтобы услышали все.

— А ну-ка цыц, сороки! — цыкнула на них Хаврония так, что обе разом притихли. Голос у неё был негромкий, но такой, что спорить никому и в голову не приходило.

И тут, словно лань, из-за поворота вылетела Яга. Растрёпанная, запыхавшаяся, она махала рукой, давая понять, что уже здесь.

— Явилась наша дурнушка, — процедила Сияна себе под нос, но недостаточно тихо.

Яга остановилась у кромки собравшихся, поправляя сбившиеся седые пряди и одёргивая подол.

— Лучик мой ясный, ты припознилась, — сказала Хаврония, и в её голосе не было укора — скорее, тепло.

— Да я тут, — выдохнула Яга, всё ещё пытаясь отдышаться.

Ясена, не говоря ни слова, подхватила подругу под руку. Девушки двинулись в лес — за травами, за запахами лета, за тем, что росло только в эту пору. А позади, у крайних дворов, остались суетливые голоса села, и впереди ждала опушка, полная зверобоя.

Поляна была в лесу, и такая, что зайдя на неё, дышалось иначе. Не так, как в поле, не так, как на деревенской улице, не так, как на собственном чердаке. Здесь сам воздух казался иным — гуще, слаще, напоенным солнцем и травами до самого предела. Будто боги когда-то, в начале времён, отметили это место особой милостью: раздвинули ели, убрали тень, наполнили светом и сказали — «пусть здесь растёт».

Деревья окружили поляну, как стражи, — ровным, почти правильным кругом, словно их посадила чья-то заботливая рука. Ели стояли плечом к плечу, берёзы белели тонкими стволами, и даже старый клён, что рос с краю, выгнулся так, чтобы не заслонять солнце. А в самом центре, в средоточии этого зелёного храма, возвышался величавый дуб.

Его крона была огромной — целый мир, полный шороха листьев и птичьих голосов. Ветви раскидывались так широко, что в их тени могло бы укрыться целое стадо, а корни, узловатые и мощные, уходили в землю, как руки великана, что держат само мироздание. Под дубом не росло ничего — только мох да несколько белых грибов, маленьких и чистых, как детские ладошки. А дальше, от самых корней и до кромки леса, раскинулась целая россыпь цветов.

Иван-чай поднимал свои розовые свечи, ромашки желтели серединками, колокольчики качались от малейшего ветерка. Лютики горели жёлтым, клевер стелился под ногами, и дикая мята, чуть примятая, отдавала в воздух свою прохладную, терпкую ноту. Но главным здесь был зверобой. Целое море зверобоя. Его золотистые соцветия, собранные в пышные кисти, тянулись к солнцу, и казалось, что сама земля светится изнутри — так много было этих цветов. Они покрывали добрую половину опушки, и когда ветер пробегал по ним, поляна начинала волноваться, как вода.

Девушки в рассыпную расползлись по опушке — кто с серпом, кто с туеском, кто просто с охапкой холщовых мешочков. Их голоса звучали приглушённо, почти благоговейно: даже Сияна, что обычно не умела молчать, здесь говорила тише. Место этого требовало. Место, которое боги выделили солнцем.

У Яги на это дело рука была намётана. С самого детства, сколько она себя помнила, они с мамой поднимались затемно, ещё до первых петухов, накидывали холщовые сумки и уходили в лес — по росе, по туману, по едва заметным тропам, что знали только они. Каждый месяц имел свои соцветия: в мае — крапиву и сныть, в июне — зверобой и липу, в июле — душицу и пижму, в августе — полынь и тысячелистник. И так вплоть до самой зимы, пока травы не прятались под снегом.

Многие девушки в селе собирали травы исключительно для готовки или мелкой хворобы: ромашку от живота, мяту для взвара, подорожник к ране. Но Ува с дочерью знали больше. Гораздо больше. Ува с детства обучала Ягу всем премудростям, что познала от своих предков, — а те, в свою очередь, от своих. Это была длинная, долгая цепь знаний, тянувшаяся из глубины веков, и порой Яге казалось, что она помнит то, чему её никогда не учили — оно просто жило в ней, как дар, как кровь.

Мало кто из местных знал, что хороший взвар на основе ромашки, липы, шалфея и корня тысячелистника может унять самую жестокую боль в желудке. А Яга знала. Знала, как выходить молодого парня, что потом исходит и бредит, — нужен особый отвар из коры дуба,облепихи, калины и сушёной черники, да ещё и правильное слово на убывающую луну. Знала, как помочь после укуса змеи: вытянуть яд из раны, приложить разжёванный подорожник, напоить крепким взваром из календулы и ни в коем случае не давать уснуть. И многое другое знала — то, о чём другие даже не догадывались.

Ведьмы, что с них взять. Так о них говорили за спиной — без злобы, скорее с опаской. Но за то и уважали, и лишний раз старались не ссориться. Когда у кузнеца сын падал в горячке, когда у доярки корова не вставала, когда у самой Хавронии внук от старшего сына начинал кашлять так, что грудь разрывалась, — все шли к Уве. А теперь, когда Яга подросла, шли и к ней. И никто не вспоминал тогда ни про «ведьм», ни про пересуды. Просто просили. Просто получали помощь.

Лишь молодое поколение — Сияна, Чернавка и им подобные — порывалось что-то подшутить, отпустить колкость, хихикнуть за спиной. Но ведающая женщина на то и ведающая, чтобы не обращать внимания на пустозвоние. Яга усвоила это рано. Мать учила: «Собака лает — ветер носит. Ты своё дело делай, а слова пустые мимо ушей пропускай». И она пропускала. Почти всегда.

Процесс этот занял время до полудня. Солнце поднялось высоко и начало припекать, когда последние пучки зверобоя, перевязанные льняной нитью, легли в корзины. Девушки раскраснелись, устали, но были довольны — сбор удался на славу.

Потом все обычно разбредались по домам: кто-то к печи, кто-то к скотине, кто-то к огороду. Но те, что помоложе и ещё не обзавелись собственным хозяйством, собирались во дворе у тётки Хавронии. Та всех учила и помогала: как правильно обработать растения для дальнейшей сушки, как разложить, чтобы не запрели, как подвесить под крышей, чтобы ветер обдувал, а солнце не жгло. К ней ходили почти все будущие хозяйки — учиться тому, что непременно пригодится в замужней жизни. Кроме Яги. Та и так всё знала и в наставлениях не нуждалась.

Когда девушки шли по улице, Хавронья вдруг ловко поймала под руку Ягу с одного бока и Ясену — с другого.

— Так, девочки, отказ не принимается. Сегодня все мы закончили рано, и твоя мамка ещё явно не дома, — она глянула на Ягу, — поэтому пойдёшь с нами. И не спорь.

Яга попыталась что-то возразить, открыла рот, но Хавронья уже заволокла обеих во двор, и дверь за ними захлопнулась. Спорить было бесполезно.

Двор у Хавроньи был просторный, крытый, с добротным навесом, под которым и в дождь можно было работать. Девушки наносили воды из колодца — полные вёдра, тяжёлые, расплёскивая на траву холодные капли. Расстелили на длинном столе чистые льняные ткани — для тех трав, что будут сушиться в тени. Перебрали корзины: отделили зверобой от мяты, полынь от душицы, разложили по сортам, по пучкам. Хавронья ходила между ними, поправляла, показывала, объясняла. Работа шла споро, и недавняя усталость сменилась тихой, мирной сосредоточенностью. Яга, сама того не заметив, втянулась и уже без прежней неловкости резала стебли, подвязывала пучки и краем уха слушала, как девушки перешёптываются о своём.

Тут резко подала голос Сияна. Она сидела с пучком мяты в руках, но работа явно не занимала её мысли — слишком уж задумчиво она смотрела куда-то поверх голов.

— Тётка Хаврония, а правда, что за Калиновым мостом есть Яблонька, на которой яблоки целебные, и молодость они могут даже старухе вернуть?

В горнице стало тихо. Даже Чернавка, что обычно поддакивала подруге, замерла с открытым ртом. Тётка Хаврония улыбнулась — той особенной улыбкой, что бывает у пожилых женщин, когда они собираются рассказать что-то, что слышали ещё от своих бабок. Она отложила пучок душицы, вытерла руки о передник и начала:

— Правда, Сиянушка.

Яга подняла глаза от работы, но рук не остановила — руки помнили своё: стебель к стеблю, листик к листику. А тётка продолжала, и голос её звучал мягко, как летний дождь за окном:

— Говорят, растёт за Калиновым мостом, что охраняет Горыныч, дерево, что струится золотым светом. Ствол его — как литое солнце, листья — серебряные, и когда ветер касается их, они звенят, как колокольчики. А на ветвях растут золотые плоды, и тот, кто откусит хоть кусочек этого плода, будет молод и силён, а красив так, что глаз не отвести.

Хаврония замолчала на мгновение, обвела взглядом притихших девушек и добавила:

— Но это всё сказки, милые мои. Красивые, да сказки.

Сияна, однако, не сдавалась. Глаза её загорелись, и она, отложив мяту, подалась вперёд:

— А если не сказки, тётка Хаврония? Вот как найду я такое яблочко — да буду краше всех девиц в нашем селе!

Хаврония усмехнулась в усы и покачала головой:

— Ты и так красива, Сиянушка. Но нет ещё такого яблока, что укоротит твоего языка.

Грянул хохот — звонкий, девичий, рассыпчатый. Смеялись все: и Чернавка, и Ясена, и остальные девушки. Даже Яга, что обычно не участвовала в общем веселье, подняла уголок губ. А когда смех утих, она спросила — тихо, но отчётливо:

— А что это — Горыныч, тётя?

Хаврония повернулась к ней и снова улыбнулась — теперь уже мягче, теплее, словно радуясь, что хоть кто-то спрашивает о сути, а не о яблоках.

— Горыныч? — переспросила она. — Змей это, милая. Или ящер. Лично я не видела его, врать не стану. Но поговаривают, что опасен он и велик. Есть у него три головы: одна смотрит в прошлое, другая — в настоящее, а третья — в будущее. И стережёт Горыныч мост в другой мир от злых сердец. Не всякого пускает. И не всякому даёт пройти.

Она помолчала, поправила разложенные на столе травы и продолжила — теперь уже нараспев, как старую былину:

— А мир тот соткан из трёх начал: Прави, Межмирья и Нави. В Прави — Боги Светлые, те, что правят светом, солнцем, дождями и урожаем. Они дали людям законы и следят, чтобы мир не сбился с круга. В Нави — Тёмные Боги. Не злые, нет, — просто иные. Они ведают тайнами, что скрыты от глаз, и властвуют над тем, что должно оставаться в покое. А в Межмирье — неупокоенные души, что тяготятся по земле, не веря, что ушли, покинули бренный мир. И много других нечистиков там обитает — тех, кого ни в Правь, ни в Навь не пустили. Оттого мир Межмирья скрыт от глаз людей. Чтобы не совращать человеческую душу. Чтобы люди жили едины с богами в цикле перерождения, не боясь смерти и не омрачая свою душу страхом.

Она замолчала. В горнице повисла тишина — только травы шелестели под пальцами. Девушки сидели, затаив дыхание, и даже Сияна забыла про свои мечты о яблоках. А Яга смотрела на Хавронью, и в груди у неё что-то медленно, очень медленно становилось на своё место. Межмирье. Калинов мост. Горыныч. Значит, это не просто сны. Значит, это существует.

Все потихоньку разбрелись по домам. Вечер уже вступал в свои права: солнце скатилось к верхушкам елей, и небо над селом окрасилось в мягкие розовато-сиреневые тона. Праздник приближался, и мысли о нём занимали всех — от мала до велика.

Дни до праздника шли ладно.Добрая часть населения с самого утра трудилась не покладая рук: кто в поле, кто в кузне, кто в хлеву, кто у прялки. Но едва дневная работа была закончена, люди не спешили расходиться. Вечером на поляне у реки закипала другая, праздничная работа. Туда тянулись и стар и млад: мужчины доколачивали помост для костра, проверяли крепления, подтаскивали недостающие брёвна. Молодёжь под руководством деда Прохора украшала столбы лентами, а самые ловкие парни взбирались наверх, чтобы закрепить огромное колесо — символ вращения кологода. Женщины развешивали гирлянды из трав и цветов, поправляли украшения на столбах, готовили всё к завтрашнему дню. Еду же каждая хозяйка вынесет завтра — прямо в день праздника, с пылу с жару, как положено.

Поляна постепенно преображалась. Пахло свежей стружкой, смолой, цветами и предвкушением. В воздухе витало то особое, приподнятое настроение, что бывает только перед большим праздником. Завтра наступит самая короткая ночь года. Ночь, когда зажгут огромный костёр. Ночь, когда границы между мирами истончаются.

День праздника постучался в каждое окно. Солнце взошло ясное, щедрое, и лучи его, пробиваясь сквозь занавески, золотили половицы. Девушки с самого утра прихорашивались, надевали сарафаны ладные — расшитые, бережёные, что хранились в сундуках для особого дня. Доставали украшения, что передавались по наследству: бусы из речного жемчуга, медные подвески, вышитые пояса. В домах пахло пирогами и взваром, а на улицах стояла непривычная тишина. Даже ребятня, которую в обычный день было не загнать домой, носилась по дорогам тихо, без визга — чтоб не мешаться под ногами у взрослых.

Яга проснулась, села на край перины и замерла. Паук Сиян мирно висел в своей паутине, травы пахли полынью и мятой. Где-то внизу уже хлопотала Ува. Праздник. Нужно выходить в люди. Надевать нарядное, стоять у всех на виду, терпеть взгляды — и добрые, и не очень. «Не моё это всё», — мелькнула привычная мысль. Но мама радовалась этому дню, и быть рядом с ней было важно. Поэтому Яга тряхнула седыми прядями и полезла вниз по лесенке.

Ува стояла у стола, сосредоточенно откусывая нитку — она только что закончила подшивать что-то большое, чёрное, переливающееся в утреннем свете.

— Доченька, ты уже проснулась, моя дорогая! — она подняла глаза и улыбнулась. — А я тут подарок тебе подготовила.

Яга потёрла глаза, всё ещё сонная, и глянула на мать. Та развернула платье. Чёрное, как ночь, с вышивкой золотыми и красными нитями. Узоры шли по подолу, по рукавам, по вороту — незнакомые, древние, завораживающие. Ткань струилась в руках Увы, как живая, и в ней было что-то такое, отчего у Яги перехватило дыхание.

Только Ува знала, что такое же платье когда-то принадлежало матери Ягиньи — Айхане. И она, собравшись с духом, призналась:

— Моя родная, такое платье когда-то надевала твоя ма... — она помедлила, не зная, как продолжить, как подобрать слова, которые не ранят ни её саму, ни дочь. — Мама. Твоя настоящая мама. В день свадьбы с твоим отцом.

Яга замерла. Она смотрела на платье — на его чёрную глубину, на золотые и красные нити, — и вдруг поняла. Поняла, чего стоило Уве сделать этот подарок. Как трудно ей было решиться. Как боялась она, что дочь оттолкнёт память о той, другой, и как всё равно сделала это. Потому что любила. Потому что хотела, чтобы у Яги была связь с корнями — даже если эта связь проходила через чужое сердце.

— Матушка любимая моя, — выдохнула Яга, и голос её дрогнул. — Ты такое красивое платье сделала...

Она взяла её руки — те самые, что держали платье, натруженные, родные — и поцеловала их. Сначала одну. Потом другую. А потом крепко обняла, уткнувшись лицом в плечо. И они стояли так долго — мать и дочь, — а чёрное платье лежало между ними, как память, как прощение, как любовь, что больше, чем кровь.

Девушка примерила платье, и оно ладно заструилось по её телу — чёрное, с золотыми и красными узорами, что обвивали подол и рукава, как древние знаки. Сидело оно так, будто было создано именно для неё — ни ушить, ни подогнуть. Яга провела ладонью по вышивке и на мгновение замерла. Ей показалось, что сквозь ткань она чувствует что-то ещё — тепло, память, отголосок чужой любви.

Ува подпоясала дочку тонким пояском с обережной вышивкой, расчесала её седые пряди и, отступив на шаг, залюбовалась. А потом занялась собой: привела причёску в порядок, надела свой любимый красный сарафан с белой рубахой. Почему-то красный цвет всегда навевал ей воспоминания о возлюбленном Огнеяре — о его сильных руках, о доброй улыбке, о том коротком, но ярком счастье. Поэтому этот цвет она носила только по праздникам. Она тихонько вздохнула, понимая, что никого и никогда больше не полюбит так, как его. Повязала красный расписной платок и вышла с дочерью во двор.

Они шли по улице, и одна за другой из домов выходили женщины — нарядные, торжественные, с корзинами и угощениями. Дойдя до середины деревни, тётка Хаврония заметила Уву и устремилась к ней, раскинув руки.

— Ува, здрава будь! С праздным днём тебя, да будет твоё сердце легко,

как этот день!

— Здрава будь, Хаврония, — улыбнулась Ува.

Тут из-за спины тётки показался её муж — дед Прохор, сухой, крепкий, с седыми усами и добрыми глазами.

— И тебе здрав будь, Прохор.

Мужчина кивнул, приложив руку к груди. Все обменялись любезностями, но тут из дома Хавроньи вылетела Ясена — и все невольно обернулись. Красное ладное платье с богатой вышивкой облегало её статную фигуру. На груди — красивые алые бусы, на плечах — лёгкий платок. Тугая коса спускалась по спине, и в ней алели ленты, вплетённые в рыжие волосы, что горели на солнце, как расплавленная медь. А на голове — кокошник, да не простой, а расшитый жемчугом, какие носят девушки на выданье. Хавронья давно говорила, что Ясена в девках засиделась, и, видно, дочь наконец решила напомнить всем,что готова.

Следом показалась Сияна в синем платье, что блестело на солнце, как рыбья чешуя. За ней семенила Чернавка в зелёном — и всё приданое на ней, как на витрине. Ясена, завидев подругу, улыбнулась и тихо шепнула Яге на ухо:

— Как сорока вырадилась. Обёртка красивая, а Бажену всё равно люба я.

Яга закатила глаза. Такое ей было не по душе — эти женские игры, соперничество, шёпотки за спиной. Но Ясену она любила, а потому промолчала. Только поправила пояс на платье и шагнула ближе к матери.

Следом показался Бажен. Статный молодой парень с золотыми кудрями, что вились над высоким лбом, и красивыми серыми глазами, в которых всегда плясала лёгкая, чуть снисходительная усмешка. Одет он был в нарядную рубаху цвета спелого поля, расшитую по вороту и рукавам, подпоясанную дорогим поясом. Он знал себе цену и выбирал только достойных из имеющихся девиц.