Полная версия
Марк понял, что перед ним стоит человек, переживающий ту же боль утраты, что и он сам. Разница лишь в том, что Игорь ещё надеется на возвращение жены.
— Почему вы просите о помощи меня? — спросил он.
— Вы бывший следователь, — ответил Игорь. — Я навёл справки. Марк Алексеевич Сомов, старший следователь ГУВД, специализировался на сложных делах. Ушёл в отставку три года назад после... после гибели напарника.
— Я больше не следователь, — сказал Марк.
— Но навыки остались, — настаивал Игорь. — А мне нужна помощь. Официально я ничего не могу сделать, начальство считает, что люди просто разъехались. Но я знаю, здесь что-то не так. Что-то очень не так.
В этот момент в доме раздался тот же шорох, который Марк слышал ночью. Тонкий, настойчивый звук, идущий изнутри стен. Все присутствующие замолчали, прислушиваясь.
— Вы слышите? — прошептала Катя.
Шуршание стало громче, будто что-то крупное перемещалось по скрытым ходам в доме. Звук был направленным, он шёл от стены к стене, огибая комнату по периметру.
— Что это? — спросил Игорь, инстинктивно положив руку на кобуру.
— Старый дом, — неуверенно сказала Елена. — Возможно, проблемы с вентиляцией?
Но её объяснение звучало неубедительно даже для неё самой. Шуршание было слишком ритмичным, слишком целенаправленным, чтобы быть случайным звуком старого здания.
Шорох остановился прямо за спиной Марка. Он обернулся и увидел, что остальные смотрят на стену за его креслом с выражением тревоги.
— Там кто-то есть, — твёрдо сказала Катя. — Я чувствую.
— Что чувствуешь? — спросила Анна Петровна.
— Холод. И... голод. Очень сильный голод.
Игорь выхватил пистолет и направил его на стену.
— Кто там? Выходи!
— Не надо, — быстро сказала Анна Петровна. — Не надо делать резких движений.
— Почему?
— Некоторые вещи лучше не тревожить, — ответила она, не сводя глаз со стены.
Шуршание возобновилось, на этот раз, удаляясь к дальнему концу дома. Звук стал тише, тише, и наконец исчез совсем.
— Это повторяется каждую ночь? — спросил Марк. — И сегодня утром у меня пропали часы.
Игорь опустил оружие, но не убрал его в кобуру.
— Значит, и вы столкнулись с... этим, — сказал он. — Тогда вы понимаете, что я не схожу с ума.
— Расскажите мне всё, — попросил Марк. — С самого начала. Всё, что знаете.
Игорь сел в кресло, провёл рукой по волосам, глубоко и тяжело вздохнул. Мужчина вытащил из папки большую стопку разнопёрой бумаги, вшитой в папку «Дело №…»Марк осторожно взял её в руки и пока участковый рассказывал, пробегал глазами строчки.
«Первая фаза: Жалобы на акустические аномалии в ночное время… Серия краж… Характер нетипичен: изымаются предметы, не имеющие материальной ценности, но обладающие высокой сентиментальной значимостью для владельца. Деньги, техника, не тронуты…
— Всё началось с ерунды, как я тогда подумал, — начал рассказ участковый. — Шум по ночам, жалобы. Ну, подумаешь, соседи ночью топают. Ну, чепуха какая-то. Потом стали пропадать вещи. То фото из альбома исчезнет, то брелок… зажигалка дедова, серебряная ложка… Сначала на воров списали. Только смехотворные воры какие-то. Воруют память, а не ценности. Денег не трогали, совсем, технику не выносили ни разу. Только самое… личное, то, что представляет ценность исключительно для владельца, понимаете?..
«Фаза вторая: Затишье. Прекращение краж. Начались исчезновения… Признаков насильственного похищения нет. Личные вещи, документы, одежда остаются на месте…»
— Потом всё остановилось. Резко. Мы успокоились. А зря, — продолжил Игорь. — Начались исчезновения. Бесследные. Одежда на стуле, чай недопитый на кухне… а человека нет. Как сквозь землю провалился. Пропал старик Михалыч, спал себе… утром обнаружили пустую постель… Одеяло холодное. Вещи все на месте. Подом девочка одна, Лидка… Ни криков, ни следов борьбы. Тишина. Безмолвное исчезновение. Ни каких следов. Совсем.
«Фаза третья, самая сложная для фиксации…»
— Но всё это… это будто была лишь прелюдия, — участковый горько усмехнулся. — Потом пришли кошмары. Наяву. Люди видели свои страхи прямо на улице…
«… Снова затишье… Массовые случаи тактильно-визуальных галлюцинаций… Граждане начинают сталкиваться с образами из глубинных, персональных страхов в состоянии бодрствования…»
— Посёлок сходил с ума. В прямом смысле. Катерине почудилось, что по стенам пауки ползают, а она их с детства боится. А Петрович… Петрович кричал, что из каждого угла на него смотрит покойная жена. Будто кошмары материализовались. А потом… Всё прошло. Будто с посёлка сняли пелену. Мы зализывали раны и жили дальше.
«… Эффект носит массовый, но не тотальный характер. Спустя неопределённое время, явление прекращается… Периодичность не установлена, но последовательность фаз неизменна…»
— После того как пропала Света… я перестал спать. Я изучал. Я сопоставлял факты. И нашёл закономерность. Нет, не временну́ю, чёрт побери, её нет! Но порядок… он всегда один. Это цикл. Он повторяется. Интервалы разные, логики нет. Но порядок железный: сначала вещи, потом люди… потом страх, обнажённый и осязаемый. Как будто кого-то кормят. По сбитому расписанию… Будто мы… кормовая база для какой-то аномалии…
— Аномалия… — Марк отложил документы взгляд стал пристальным и тяжёлым. — А завод обследовали?
Игорь снова горько усмехнулся, и в этом смешке была ужасная тоска, усталость и боль.
— Обследовали. И не раз. Но это не поиск, а самоубийство. Лабиринт из ржавого железа и битого бетона. Полы проваливаются в подвал, затопленный водой, чёрной, как чернила. И тишина… Давящая, живая. Она наступает на пятки, стоит только отойти от выхода.
Он замолчал, пальцы нервно забарабанили по столу.
— А ещё там… — голос сорвался, стал тише.
–– Что ещё? — Марк наклонился вперёд, стараясь уловить каждое слово.
— Там не так, — Игорь с трудом подбирал нужные слова. — Пространство искажается. Компас сходит с ума, стрелка пляшет, будто хочет вырваться из корпуса. А время… Время течёт по-другому. Зайдёшь в один цех, кажется, прошло полчаса, а на улице уже ночь. В другом цехе я простоял, по моим ощущениям, вечность, а стрелки сдвинулись на пять минут. Воздух густой, им тяжело дышать.
Елена, до этого скептически молчавшая, покачала головой. Рационализм был её щитом.
— Клаустрофобия, дезориентация. В таких руинах мозг ищет опору и не находит. Легко поддаться панике.
— Возможно, — Игорь не стал спорить. Его глаза были пусты. — Но тогда объясните мне, доктор, что это за звуки? Не эхо, нет. Это какой-то ритм. Чёткий, размеренный стук станков, лязг металла, будто смена в самом разгаре. Идёшь на этот грохот, заглядываешь в цех, а там всё замирает. Пыль висит в луче фонаря неподвижно, десятилетиями. Но в носу стоит едкий запах машинного масла и… озона. Будто после мощного разряда.
— Акустический обман, — не сдавалась Елена, но в её голосе появилась неуверенность. — Ветер гуляет в проломах, металл расширяется и сжимается… Эхо, в конце концов…
— Эхо ЧЕГО? — участковый резко хлопнул ладонью по столу, заставив всех вздрогнуть. Его спокойствие лопнуло. — Завод мёртв несколько десятилетий! Откуда ветру взять запах свежей смазки? И откуда этот… — он ткнул пальцем в сторону окон, — этот звук молотьбы, который доносится из цеха электронной микроскопии, где техника разбита и разломана.
Анна Петровна молча встала и медленно подошла к окну. Её силуэт, тёмный на фоне серого стекла, казался воплощением скорби. За её спиной, в унылом утреннем свете, высились корпуса завода. Они не просто стояли в запустении, они подавляли своей угрожающе молчаливой массой.
— Там произошла авария, — голос был тихим, но в гробовой тишине комнаты каждое слово падало оглушительно тяжёлым весом гири. — В девяносто третьем… Погибло много людей. Официально это было нарушение техники безопасности. Утечка, халатность… классические отговорки для списания грехов.
Она обернулась. Глаза пожилой женщины, казалось, видели не стены комнаты, а что-то далёкое и ужасное.
— Неофициально… — она сделала паузу, собираясь с мыслями. — Мой отец был главным инженером. Он рассказывал… странные вещи. О том, что творилось на заводе в последние месяцы.
Марк, не отрываясь, смотрел на неё. Воздух стал густым и сладким, с привкусом старой пыли и страха.
— Что за странные вещи? — вопрос прозвучал как глубокий выдох человека, осознавшего, что сбежать в глухое одиночество у него не вышло.
Воздух в комнате сгустился на столько, что стал тягучим, как смола. Слова Анны Петровны висели в тишине, наполняя её тревожными образами.
— Люди менялись, — голос был ровным, но в нём слышалось напряжение скрипящей струны. — Не сразу, не все. Но процесс был… безостановочным. Спокойные и добросовестные работяги вдруг становились другими, агрессивными, с взглядом, полным немой ярости или страха. Люди были подозрительными до паранойи, видящими врага на каждом углу. В каждой тени…
Игорь, сидевший на краю стула, судорожно сглотнул.
— А некоторые, — Анна Петровна опустила глаза на свои пальцы, — наоборот, будто угасали на глазах. Впадали в апатию, глубокую, как колодец. Смотрели в одну точку, не видя ничего вокруг. Как будто из них… высосали всю волю, всю жизненную энергию. Оставляя лишь пустую оболочку.
Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей.
— Отец мой, он проработал на заводе тридцать лет, говорил, что в цехах стало холодно. Не просто прохладно, а будто там поселился промозглый холод, пробирающий до костей. Хотя печи тогда работали в штатном режиме. И ещё… — она посмотрела прямо в глаза Марку. — Рабочие жаловались на шёпот. Голоса, которые никто не произносил. Шёпот из стен, из-под земли, из самих вентиляционных шахт, неразборчивый, но настойчивый. Как назойливая муха, которую не отогнать.
Игорь нервно дёрнул плечом, будто по его спине пробежала невидимая струйка того самого леденящего воздуха.
— И что, по-вашему, это означает? — выдохнул он, и в голосе послышалось отчаяние человека, который уже и сам догадался, но боится признаться.
— Не знаю, — честно и просто ответила Анна Петровна, и эти слова прозвучали страшнее мистического шороха за стенами. — Но я уверена, авария была не случайной. Это было не просто стечение технических обстоятельств. Что-то накопилось там, в недрах завода, в его старых стенах. Что-то созрело, как гнойник. И теперь… — она обвела взглядом комнату, — теперь это «что-то» снова просыпается.
Марк зашагал по комнате, будто был гоним каким-то внутренним импульсом. Шаги были бесшумными, но было видно, что его нервы натянуты. Следственный опыт, отточенный годами работы с самыми мрачными проявлениями человеческой натуры, отказывался видеть в этом деле череду совпадений. Пропажи личных вещей… Исчезновения людей, оставлявшие после себя тихий ужас… Странные звуки в доме, шорохи за стеной, которые он до последнего списывал на больную фантазию и усталость… Всё это выстраивалось в единую, причудливую и пугающую цепь. Цепь, звенья которой были выкованы не из стали, а из тьмы и этого шороха.
— Игорь, — сказал он наконец, останавливаясь перед участковым. Голос его был низким и твёрдым, вернувшимся к своему профессиональному тембру. — Я хотел бы начать с одного вашего опроса…
— Вы… вы поможете? — в голосе Игоря прозвучала хрупкая, почти детская надежда, готовая разбиться от любого неверного слова.
Марк перевёл взгляд на Елену. Она сидела спокойно, её руки лежали на коленях, а глаза были пристально устремлены на него. И она кивнула. Один короткий кивок, безоговорочное принятие этого решения, как будто понимая всю глубину внутренней борьбы, всю тяжесть того шага, который он решился сделать, возвращаясь в мир, полный теней.
— Я не обещаю найти вашу жену, — сказал Марк Игорю, глядя прямо в глаза. Он ненавидел давать ложные надежды. Это было первое правило. — Но я попытаюсь разобраться, что здесь происходит. Что за незваный гость поселился в наших стенах. Хотя бы для того… — он горько усмехнулся, — чтобы вернуть свои чёртовы часы.
— Спасибо, — с облегчением выдохнул Игорь, наконец убирая пистолет в кобуру. Казалось, его плечи немного распрямились под тяжестью этой благодарности. — Когда можем начать?
— Прямо сейчас, — решительно заявил следователь. Потом он повернулся к Елене. Тишина между ними была значимой для обоих.
— Прошу прощения, — сказал он тихо, но чётко. — За то, что оттолкнул вас сегодня утром. Я… — он искал слова, но нашёл лишь простую, честную правду. — Я не ожидал, что кто-то… заговорит со мной как с живым.
Он сделал паузу, собираясь с мыслями.
— И… спасибо. За то, что поняли.
Уголки губ Елены дрогнули, и на её лице расцвела улыбка, первая за всё время их странного знакомства. Она не была обаятельной или радостной. Она была тёплой. Как первый луч солнца, пробивающийся сквозь щель в наглухо заколоченном окне.
— Не за что, — так же тихо ответила она. — Просто помните, что вы не один в этом… во всём этом.
Марк кивнул, чувствуя, как что-то сдвинулось внутри него, какая-то ржавая шестерёнка в механизме его души со скрежетом, но всё же повернулась. Пока он не был готов назвать это исцелением, но впервые за три года он не чувствовал себя полностью изолированным от мира живых.
— Катя, — обратился он к девочке. — Вы, говорите, что чувствуете… присутствие. Сможете показать нам, где оно сильнее всего?
Катя кивнула, хотя в глазах, читался страх.
— Могу. Но там очень страшно, дядя Марк.
— Мы будем осторожны, — пообещал он в ответ.
— Хорошо, но нужны фонарики. Там даже днём темно.
— Сначала мне хотелось бы навестить одного из потерпевших…
Анна Петровна проводила их до двери, и перед уходом положила руку на плечо Марка.
— Будьте осторожны, — сказала она. — И помните, что иногда самый короткий путь к свету лежит через самую глубокую тьму.
— Что вы имеете ввиду? — спросил следователь
— То, что ваши часы, это не просто пропавшая вещь, — ответила она, поправляя платок на плечах. — Они приманка. Кто-то или что-то хочет, чтобы вы их искали. Вопрос зачем?
За окном небо начало затягиваться тучами, предвещая новый дождь. Заброшенный завод на горизонте выглядел особенно мрачно, как будто готовился принять незваных гостей. Марк понял, что его попытка убежать от прошлого провалилась полностью. Но теперь, впервые за долгое время, у него появилась цель. Найти часы Алексея. Разгадать тайну исчезновений. И, возможно, найти искупление в борьбе с силами, которые питались человеческим горем.
Дождь начался снова. Он настойчиво барабанил, вторя в такт шорохам в стенах. И Марк знал, что этой ночью он не будет спать…
Глава 2. Чёрные невидимки
В кабинете участкового Марк снова перелистывал документы, которые Игорь собирал столько времени. Его внимание, ещё в квартире, зацепил один опрос. Некая Степанида Олеговна написала заявление аж на восемь листов, испещрённых кривым, дрожащим почерком. Расписывая всё, что могла вспомнить.
«Это всё они, я точно знаю, чёрные невидимки, говорят, что работа такая …»Эта фраза впилась в сознание Марка, как заноза.
— Добрый день, Степанида Олеговна, — начал участковый, едва переступив порог старого, почерневшего от времени дома.
— Ох, недобрый, Игорёша, недобрый… — из полумарка сеней выплыла бабушка, волоча за собой огромную деревяшку, размером с ножку кухонного стола. Верхушка была усеяна длинными, ржавыми гвоздями, торчащими во все стороны, как шипы. — Вот, смотри, чего делается. Нашла, зафиксируй в своей, этой… папке, сынок.
Марк и Игорь переглянулись. Игорь, движением, отработанным до автоматизма, вытащил из кармана платок и бережно перехватил страшное орудие.
— Степанида Олеговна, что это? — спросил Марк, рассматривая зловещий артефакт.
— Ох, сынок, ох, опять они… Бить меня хотели, а всё оттого, что я помогаю их найти. А я вот забрала палку, пущай теперь попробуют, ироды. Без палки-то они ничего не сделают.
— Степанида Олеговна, это следователь из Москвы, помогает разобраться, — кивнул Игорь в сторону Марка.
— Батюшки святы! — всплеснула руками старуха и засуетилась, пробираясь вглубь дома. — Да чего ж вы стоите-то, скорее, заходите. Сейчас чаем напою, да вот и пирожков с капустой напекла. Чуяло моё сердце, не бросит Бог нас, пошлёт помощь.
Игорь привычно уселся на табурет, а Марк, представившись, медленно оглядел низкую, пропахшую травами и печным дымом кухню.
— Очень приятно, Степанида Олеговна, — начал Марк. — Вы можете мне рассказать всё, что знаете про эти… аномалии…
— Это не аномалии, Марк Лексеич, — она бесшумно подошла к нему вплотную, и от неё пахнуло мятой и мылом. Шёпот был похож на шелест сухих листьев. — Это чёрные невидимки.
— А как же невидимки, если чёрные? Значит, должны были видеть, что они чёрные, — привычно задал вопрос следователь, делая вид, что не в вполне понимает происходящее.
— О, сынок, поживи с моё, тогда понимать станешь, всё как я… Невидимки, как они есть, никто не видел, их только слышно. Вон по стене, под потолком, бегают, как тараканы шальные, будь они не ладны, тьфу… Почём воруют? А почём людей губят? — Она села напротив, сложив натруженные руки на коленях. — Шепчут. Шепчут такое, от чего кровь стынет в жилах. «Работа наша такая. Не можем иначе». Так и говорят.
Голос стал глубже, налился странной силой.
— Питаются, видишь ли, они тоской да памятью. Чем горче слеза, чем ярче вспоминают покойника, коего и похоронить-то по-христиански не удалось… тем сытней им. Серебро-то да фотографии, это так, для отвода глаз. А по-настоящему они кормятся нашей печалью. Сына вон моего, Кольку, до пьянства довели. Он, бедный, уж как боролся с ними, рушник освящённый по всем углам развесил… а они… переломили они волю его. Шептали ему в темноте, шептали, пока не поверил он, что всё пропало, и свет не мил стал. Теперь он в запое, а они с него, с его горя и кормятся.
Она замолчала глядя в пустоту, будто видя там что-то, недоступное им.
— Вещи-то пропадали… жалко, конечно, да не смертельно. А вот как люди стали пропадать… Михалыч, сосед… И нет его. Будто сквозь землю провалился. Али, говорят, уехал… Да куда ему, старому да хворому, уезжать? Некуда. И вот тогда-то, после Михалыча, голоса и появились. Раньше-то, поди, немые были, тихие… а как душу человеческую заполучили, так и речистости прибавилось. Теперь вот вовсю болтают. «Степанида, не мешай работе. Всяк своё дело делает. Мы делаем своё, ты своё делай, да не мешай».
Старушка подняла на Марка мутные, всевидящие глаза.
— А когда они набьют карманы нашим добром, да людей порешат, вот тогда они и становятся видимы. Оттого они и чёрные невидимки, что чёрное дело делают… Али светлым можно назвать умерщвление человеков без следа? Нельзя же так, не Божие это дело. Человек захоронен быть должен, иначе нет покоя душе. Так невидимки и заводят себе ещё больше тоскующих душ, кои за них же и работают, безделицы воруют… Замкнутый круг у них. Работа ихняя такая… грешная.
Марк слушал, и по спине у него медленными иглами полз холодок. Он даже не сомневался, что старуха не бредит. Она прямой свидетель. И её свидетельство было страшнее любой протокольной записи.
В кабинете участкового повисла тягучая, тревожная тишина, нарушаемая лишь шелестом бумаг и мерным тиканьем часов. Марк прикрепил к стене последнюю заметку, белый лист, в центре которого было написано: «Чёрные невидимки. Питаются тоской?», «…теперь вот вовсю болтают». Он любил, когда всё было перед глазами, но эта схема лишь множила вопросы.
Рассказ бабки Степаниды не давал ему покоя. Слишком уж бредово, слишком иррационально. «Изощрённый маньяк? — размышлял следователь, глядя на паутину связей. — Может у него крыша поехала от этой атмосферы вечного уныния? Но тогда, как он действует? Почему его никто не видит? И эти шёпоты, и шорохи в панельных стенах… Технический гений с системой скрытых микрофонов? Но зачем? Ни выкупа, ни требований… Просто похищения. Просто кражи. Бесцельное зло?»
Его мысли прервал оглушительный звук распахивающейся двери. В кабинет, как ураган, ворвался дядя Вася, тот самый, чей дерматиновый «трон» в подъезде был местной достопримечательностью. Лицо его было землистым, глаза выпучены от ужаса, он дышал прерывисто и хрипло, захлёбываясь словами.
— Игорь Се… мёныч… Марк… Лёшич… — он судорожно ловил воздух, прижимая к груди руку. — Пропа-а-ла!.. Её у меня… у-у-укр-укр-рали!
— Дядь Вась, успокойся, сядь, — подскочил к нему Игорь, усаживая на стул. — Кто пропал? Что украли?
— Пе-пепельница! — выдохнул он, и по лицу покатились крупные слезы. — Ба-банка… та самая… Ржа-жавая… Консервная…
Он замолчал, пытаясь собраться с мыслями, а по кабинету пополз холодной дрожью рассказ дяди Васи.
— С-сижу я… на диване… а у меня… в стене… опять. Ш-ш-шуршит, — он нервно передёрнул плечами, будто сбрасывая с себя невидимых ползучих тварей. — Как м-мышь… тока громче. И.. и шепчет. Тихо так, противно… «Работа… работа…» Я засветил фонарём… а из-за обоев… т-тень ч-чёрная… б-быстрая-быстрая… мелькнула. Я закричал, чтоб отстали… а обернулся закурить, ч-чтоб успокоиться… глядь… а её нет. Место… пу-пустое.
Мужчина смотрел на стражей порядка умоляющим взглядом, полным такого отчаяния, что Марку стало не по себе.
— Да вы по-о-оймите… это ж не просто б-банка! — всхлипнул дядя Вася. — Это ж Маша… Мария Петровна… моя… своими руками. Она её обрезала, чтоб не остро. И отмывала, наклейку эту, от тушёнки, до блеска. Говорила: «Тебе, Василий, куда же ты будешь окурки кидать?» Это ж её… её пальчики… её последняя забота… — он разрыдался, бессильно опустив голову на стол. — Они ж не вещь украли… они ж у меня … память… последнюю… выкрали…
С ним стало плохо. Он побледнел ещё сильнее, дыхание превратилось в хриплые, короткие вздохи. Игорь метнулся к телефону, чтобы вызвать «скорую», но в этот момент дверь открылась, и в кабинет вошли Катя с Еленой.
— Игорь Семёнович, мы… — начала Катя, но тут же замолчала, увидев сцену.
Елена, не говоря ни слова, отставила сумку и стремительно направилась к дяде Васе. Её движения были точными и уверенными. Она взяла его большую, трясущуюся руку в свои, положила ладонь ему на лоб… заглянула в глаза.
— Дядя Вася, — сказала она мягко, но твёрдо. — Вы в полиции. Вы в безопасности. Дышите. Глубоко. Со мной.
Её голос, спокойный и ровный, казалось, прорезал паутину паники. Она дышала громко и медленно, и дядя Вася, подчиняясь, начал повторять за ней. Спустя минуту его дыхание выровнялось, цвет лица вернулся. Катя, тем временем, без лишних слов, поставила на стол термос с чаем, разложила бутерброды. Потом аккуратно достала из сумки чистую стеклянную банку и поставила её перед дядей Васей.
— Вот, дядя Вася, — тихо сказала девочка. — Новая пепельница. Чистая. Я понимаю, что она не заменит никогда той замечательной банки, но может быть она может побыть временной.
Старик посмотрел на банку, потом на Катю. Его глаза наполнились новыми слезами, но на этот раз, слезами благодарности. Он потянулся и дрожащей рукой погладил Катю по ладони.
— Спа-спасибо, дочка... — прошептал он. — Спасибо.
В этот момент дверь снова распахнулась с такой силой, как будто её пытались снести с петель. В кабинет ворвались запыхавшиеся и перепуганные Алевтина Михайловна и Светлана.
— Вася! Ты здесь! — почти закричала Алевтина Михайловна. — Мы думали, ты как Михалыч… пропал! Уже бежали заявление писать!
В воздухе повисло ощущение всеобъемлющего страха, как будто тишина кричала об утраченном.
— Игорь Семёнович, мы услышали крик из его квартиры, а там никого! — в ужасе оглядывалась Светлана.
И в эту самую секунду, когда все были в сборе, объятые общей тревогой и смятением, свет в кабинете резко погас и вновь включился. Все замерли в немом молчании. И в этой внезапной тишине, откуда-то из самой толщи стен, из старых кирпичей двухэтажного здания полиции, донёсся чёткий, узнаваемый звук. Шорох.
Он был совсем близко. Мерзкий звук, скребущий, будто что-то шаркающее по штукатурке изнутри. Все замерли, превратившись в каменные изваяния. Слухи о «невидимках», слова бабки Степаниды, исчезновения, украденная пепельница, всё это в одно мгновение стало жуткой осязаемой реальностью. Шорох на несколько секунд затих, выдержал леденящую душу паузу, и раздался снова. Прямо за спиной у Марка. Будто кто-то невидимый, холодный и безжалостный, стоял у него за плечом и дышал в спину, шелестя чешуёй или чем-то ещё о кирпичи.
У бывалого следователя побежали ледяные мурашки. Он не решался обернуться. Внутренние инстинкты подсказывали оставаться на месте и не двигаться. А спину обдало таким морозом, как будто к нему приложили ледяную глыбу льда. Страх заставил сердце сбоить и отстукивать ритм как безумное.
