Камертон памяти

Машина остановилась посреди густого тумана, щетки последний раз дернулись, и едва заметный через лобовое стекло силуэт дома из тёмного кирпича исчез. Аннета накинула капюшон и выбралась следом за Марком и словно очутилась в облаке одуванчикового пуха. Морось колола лицо, ветер кусал щеки, ослепшая потеряла было ориентацию, но почувствовала теплые пальцы крепкой мужской ладони, и успокоилась. Рука Марка увлекала Аннету за собой, она послушно ступала, прижавшись к нему почти вплотную. Прошли метров пять, туман исчез, точно слизал его кто-то. Она наконец увидела домишко. В окнах света не было, но из покосившейся трубы поднимался шлейф белесого дыма, пахнущего торфом и сухой сосновой хвоей.

— Мы пришли, — прокричал Марк, и ветер тут же ударил Аннету в спину, подумала, что сама природа торопила её сделать этот шаг, возможно, самый важный в её жизни. — Он толкнул дверь, и пригнулся, заходя внутрь.

Аннета по инерции повторила движение, и посмеялась мысленно над собой, ведь Марк был намного выше ростом.

В предбаннике было тепло. Стены, обшитые старыми корабельными досками, полностью поглощали внешний шум, превращая вопли ветра с моря в усыпляющее шуршание, похожее на звук пересыпающегося в песочных часах песка. Когда пахнуло пчелиным воском, сушёной мятой и дымком от горящих поленьев, Аннета захотела здесь остаться на денек-другой. Наедине с собой.

Из-за полуоткрытой деревянной двери доносился одиночный бренчащий звук: «тон-тон-тон». Она не раз его слышала — так настраивают пианино, пытаясь довести звук до абсолюта: только фортепианных дел мастер владеет этой тайной. Сначала звучал глухо, с едва заметным биением обертонов, заставляя воздух в комнате подрагивать, но после едва слышного щелчка настроечного ключа, звук очистился от посторонних шумов, став прозрачным, понятным. Аннета переступила порожек, придерживая рукой дверь, чтобы та не заскрипела, «тон-тон» затих, заполнив комнату вибрирующим эхо. Она очутилась в просторной комнате, совмещающей мастерскую и спальню. Вдоль стен застыли верстаки, заваленные деталями фортепианных механизмов: деревянными фигурками с фетровыми головками, мотками медной и стальной проволоки разной толщины, латунными винтами и банками с клеем, прошла дальше в поисках Марка — пахнуло старой кожей и чем-то химическим. В углу, у самого окна с видом на бушующее море, за огромным старинном пианино из чёрного дерева с потускневшей бронзовой инкрустацией в виде виноградных лоз сидел сгорбившийся человек. Марк сидел рядом на колченогой табуретке, подозвал жестом.

Она нерешительно выполнила молчаливую просьбу и встала рядом, промямлила приветствие, рассматривая хозяина. Знала, он не сочтет ее любопытство бестактностью или неуважением. Старик вблизи казался невесомым, будто под просторным серым свитером из грубой овечьей шерсти давно уже не живой человек, а музейный экспонат современного искусства из чипсов нори. Его лысая голова, покрытая расплывшимися коричневыми пятнами и глубокими, багровыми шрамами, которые тянулись от правого виска к шее, почти склонилась к клавишам. Впалые глаза закрыты, под тонкими, пергаментными веками Аннета не заметила движения глазных яблок. Она посмотрела вопросительно на Марка, не умер ли старик, тот пожал плечами. Что-то глухо ударилось об пол, и он отошел проверить.

Аннета никогда раньше не была знакома лично со слепыми, и даже представлять не хотела, как это — жить в темноте, когда зрение заменяло осязание. Жить наощупь… Она рассмотрела длинные, сухие пальцы с узловатыми суставами и идеально чистыми, что удивительно, коротко остриженными ногтями. Когда снова ударили по клавишам с невероятной точностью, вздрогнула. И опять до скрежета зубов: «тон-тон-тон».

«Живой, о-о, Благий Бог», — подумала Аннета и заметила на его левой руке на безымянном пальце старый шрам, похоже, от ожога, стянувший кожу так, что палец полностью не разгибался, но это ничуть не мешало движениям. Расплескалась по комнате незнакомая мелодия и оборвалась на полутоне шипящим, словно из радиоприемника голосом: — Без сомнений, это ты, Аннета. Привезла, милочка, камертон? — спросил старик на безупречным французском, как говорят пожилые парижские профессоры или... те, кто учил язык по старым книгам в тишине библиотек.

Аннета почувствовала, как перехватило дыхание, табуном пронеслись мурашки по спине.

— Откуда вы знаете моё имя? — выдавила она, понимая, что вопрос прозвучал глупо, почти по-детски в жилище человека, будто бы родившегося до Сотворения мира. Аннета, глядя на его лицо с блаженной улыбкой, подумала, что этот старик — всезнающий провидец. И конечно, он знает не только ее имя, но и ее будущее. Слова застряли в горле. Где шляется чертов Марк?!

Его тонкие губы, изборожденные трещинками, задрожали. Аннета испугалась, что старик заплачет. И что делать? Ни с детьми, ни со стариками опыта общения не было. Анри протянул руку, пытаясь дотянуться, дотронуться до нее. Но она увернулась и тот вздохнув шумно продолжил: Его тонкие губы, изборожденные морщинками, задрожали. Аннета испугалась, что старик заплачет. И что делать? Ни с детьми, ни со стариками опыта общения не было. Анри протянул руку, пытаясь дотянуться, дотронуться до нее. Но она увернулась и тот шумно вздохнув продолжил: — Дитя мое... Аннета, какое чудное имя! Благодать... Ты наступаешь на пятку одной ноги, э-а, правой! чуть сильнее, чем надо. Так ходила Элен с корзиной мокрого белья, припадала на ногу от тяжкого труда. Дышишь слишком торопливо, сбоит на третьем выдохе — сердечное дыхание. Не стоит тревожиться о том, что еще не произошло. Твоя мать... Тереза... она дышала точно так же, когда видел её в последний раз в приюте, еще в сорок пятом. Она была совсем крохой, но её крик... о, её крик был идеальной нотой Соль второй октавы. Чистый, требовательный звук жизни, не желающий мириться с тем, что его пытались скрыть.

Аннета вспомнила, как упала с велосипеда, подвернула ногу. После обследования обнаружили шпору на пятке левой ноги, и с тех пор она даже в моменты затишья болезни старалась переносить вес тела на правую ногу.

— Присядь, — старик похлопал рукой по низкому табурету рядом. Она села без возражений.

Вошел растрепанный Марк. От него несло табаком и морем.

— Марк, принеси нам чаю с мятой, будь добр. — Безошибочно Анри определил, кто вошел.

Марк кивнул, бросил заинтересованный взгляд на Аннету, и молча вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Его шаги стихли, оставив ее наедине с человеком, благодаря которому появилась на свет. От предвкушения, что вот-вот узнает тайну, заерзала как ребенок на сидении.

Аннета придвинула табурет к Анри, так близко, что увидела каждую пору на его старой коже, каждую серебристую волосинку в бровях, услышала запах старости.

— Вы... Генрих Мейнгель? — спросила она без обиняков, хотя ответ ей уже был не нужен. Камертон в её кармане вибрировал от одного лишь звука его голоса.

Старик молчал, уставившись слепыми глазами в одну точку, туда, где волновалось море, которое привело его сюда, в эти края.

— Генрих Мейнгель умер в ноябре сорок четвёртого года, Аннета, задохнулся дымом в горящей комендатуре, хотя, поговаривали, что его застрелили канадские солдаты, когда ворвались в порт — какая теперь разница? Старик, сидящий перед тобой — Анри Клэр. Почетный французский гражданин, между прочим, слепой калека, который последние восемьдесят лет пытался настроить этот мир так, чтобы в нём никогда не звучала музыка войны. Но что может человек в одиночку? Да, и дерево растрескалось, струны заржавели, а дека... лопнула, и теперь, как бы я ни затягивал колки, звук всё равно выходит фальшивым.

Он протянул трясущуюся руку к Аннете, ладонь зависла в воздухе в паре сантиметров от её лица, будто Анри пытался уловить тепло кожи. Аннета не шевельнулась, позволила его пальцам коснуться волос, лба, спуститься по щеке к подбородку, очертить линию губ, нарисовать неровную линию вниз, по шее, и замереть грубыми подушечками на ключице, там, где билась её жаркая, растревоженная пульсация.

— Как же ты похожа на неё, — сказал он ей на ухо, и в его бесцветных глазах блеснула слеза. — Те же скулы — гордые, норманнские, упрямый подбородок, жесткие как проволока волосы. Аннета, ты должна знать — Элен никогда не сдавалась. Даже если всё вокруг рушилось… Моя бедная Элен!

— Неловко задавать вопрос, но для меня важно. Неужели она любила вас? — спросила Аннета, чувствуя, как внутри нарастает лихорадочная волна профи, ее волнуют факты, а не домыслы. — Я не поверю, что француженка полюбит оккупанта.

— Думаю, любила она Жана-Люка, а меня жалела, твоя интуиция тебя не подвела. О-о, ну нет, дитя, не подумай, я не принуждал Элен. Нет! — выкрикнул он, руки упали на клавиши, с этим «нет» охнуло раскатисто, баском в левом регистре. — Жалость — опасное чувство, Аннета. Оно сильнее любви, потому что в любви всегда есть желание обладать. Еще в нного человека, как вот это расстроенный инструмент. И она попыталась настроить меня. И всего-то. Разве можно полюбить такого как я?

Он снова ударил по клавише. Прозвучала Ля первой октавы, нота ожила, впервые Аннета услышала не механический звук, к которому привыкла, изучая фортепиано в парижской консерватории. Звук зародился где-то в чреве темного корпуса, он вырвался наверх, проходя сквозь медную обмотку струны, насыщаясь резонансом сухой еловой деки, та завибрировала, как мятущееся сердце. Звук поселился в комнате, медленно распадаясь на десятки обертонов — серебристых нитей, они тянулись к потолку, отражались от стен и возвращались обратно к инструменту, окутывая облаком гармонии.

— Слышишь? — спросил Анри, и его лицо преобразилось, будто помолодело. — Это не нота Ля, а резонанс пространства. Каждая стена в этом доме, доска на полу и даже чашка в шкафу вибрируют в унисон. Настоящий строй — когда весь мир созвучен одной-единственной чистой ноте.

Анри помолчал, словно пытаясь вспомнить что-то, вдруг его пальцы побежали по черно-белым клавишам. Аннета не слышала прежде этой мелодии, и не верила своим глазам и ушам: неужели артритные дряхлые пальцы могут сотворить такое чудо!? Музыка не была похожа ни на одно произведение композиторов, чьи портреты в золоченых рамах висели в кабинете матери.

Может быть, мелодия родилась в Нормандии, природа напевала мотив, Анри лишь вслушивался в её соленые ветра, вечные дожди и в тоску, что живёт в душе каждого, кто родился на краю этих мрачных вод.

Сначала его пальцы двигались неуверенно, словно он наощупь прокладывали дорогу сквозь ночной туман. В редких, басовых нотах, отделённых друг от друга длинными паузами, отчётливо слышался вой ветра за окном. Они создавали фундамент, из которой ростком проклюнется будущий звук. Аннета слышала, как струны в нижнем регистре, покрытые тонким слоем соли и окиси меди, слегка дребезжали при каждом ударе молоточка. Но фальшь не портила мелодию — наоборот, добавляла осязаемости, у голоса старого, больного Ла-Манша, кашляющего пеной, появилась обновлённая, молодая плоть. И кровь.

Правая рука задвигалась еще быстрее, где только старик брал силы. К басам присоединился средний регистр — мягкий, певучий звук «Плейеля», Жан-Люк когда-то спас его после пожара в офицерском клубе. Звуки понеслись, уносимые течением реки.

— Эту песню пела Элен, Жан-Люк не раз играл ее, рассказывал, что та пела, когда стирала бельё в ледяной Валони, — Марк вернулся с горячим чаем в кружках, поставил на пыльный стол рядом с пианино.

Вроде бы простая, бесхитростная мелодия всего из нескольких нот, но под пальцами Анри она приобрела такую глубину и выразительность, что Аннете показалось, будто она сама стоит на берегу реки, чувствуя, как ледяная вода обжигает её пальцы, а ветер шевелит её завернувшиеся в кудряшки от влажности волосы.

Левая нога Анри непрерывно двигалась на педали сустейна, то прижимая её до самого упора к полу, то слегка отпуская, позволяя звукам смешиваться, накладываться друг на друга, создавать новые, и новые, не предусмотренные ни одной партитурой созвучия. Временами он бросал педаль, и тогда высокие ноты звенели хрустальными колокольцами, а басы мгновенно обрывались, создавая ощущение внезапной, пугающей бездны под ногами.

Но самое удивительное происходило с обертонами. Аннете казалось, что некоторые струны звучали без соприкосновения с молоточками — по закону симпатической вибрации. Он нажимал клавиши в басу беззвучно, освобождая струны от демпферов, и резко ударял по клавишам в высоком регистре. И тогда комната наполнялась странным, призрачным гулом — высокочастотным мерцанием звука, оно висело в воздухе туманом, медленно угасало, оставляя во рту привкус соли.

Музыка захватила тело, каждую его частичку. Аннета ощущала, как вибрация прошла сквозь деревянный табурет, промчалась по позвоночнику, обожгла грудь и разлилась теплом где-то под ложечкой. Она закрыла глаза, и темнота перед её взором мгновенно наполнилась цветами, лилейником, ирисами, нобилисом и лавандой. Заросли лаванды видела на обрыве Сен-Никола.

Неожиданно в поток разноцветья ворвались волнительным всплеском ноты: До. Ми. Соль. Они скатились каплями с крыши одна за другой по водостоку. До — мощная, полная упрямой силы Жана-Люка, Ми — воздушная, тёплая, пахнущая мятой Элен. И Соль с горьким привкусом жизни вслепую — пронзительная и леденящая душу нота Генриха Мейнгеля.

Наверное, именно так и звучат три разных голоса, связанные общей, неразрешимой драмой. А если так звучит прощение — то самое, которое нельзя выразить словами.

Анри закончил игру, руки соскользнули с клавиш и упали на колени. Голова снова свесилась на грудь, дыхание отяжелело, сделалось хриплым, с длинными паузами на выдохе. В комнате воцарилась тишина, кажется, люди в этой комнате наконец-то высказали всё, что скрывали долгие годы.

Марк подошёл к Анри и положил руку ему на плечо.

— Спасибо, Анри, это было прекрасно, вот, выпейте чаю, а то остывает, — он вложил чашку в руку старика.

Старик не ответил, сделал глоток присербывая, и вернул Марку. Медленно повернул голову к Аннете.

— Ты нашла то, за чем приехала, Аннета? — спросил он еле слышно.

Аннета поднялась с табурета, ноги уже не гудели; свинцовые путы исчезли, уступив место звенящей легкости во всем теле человека, сбросившего с плеч тяжёлую ношу после долгого пути. Она с облегчением достала из кармана камертон и клавишу, положила их на крышку пианино, рядом со старым настроечным ключом.

— Да, я услышала и поняла вас, — голос ее прозвучал без единой фальшивой интонации. — Но не все узнала.

Она опустилась перед Анри на колени и взяла его старые холодные руки в свои.

— Расскажите мне об Элен, — взмолилась она. — О том, как она ушла, что с ней случилось? Почему вы вернулись сюда, если здесь уже ее не было. Я не успокоюсь, пока не получу все ответы.

— Да, деточка, наверное, ты имеешь право знать. А то, боюсь, больше не увидимся.