Тихое зло

Она почувствовала, как его рука, в тех же часах, гладит ее бедро, потом осторожно – живот. Рука была теплая, движения – уверенные и аккуратные, как будто он изучал ее, с интересом, с азартом, с погружением. Он был тем, кто знает, как держать, кто умеет делать пространство безопасным.

Когда они слились во что-то большее, это было не столкновение – это был разговор тел, медленный и ясный. В каждом движении он оставлял след: прикосновение металла, мягкость ладони, теплое дыхание около уха. Часы стучали, но ритм перестал быть механическим – он стал их ритмом: шаг, вдох, пауза, долгий выдох. Она закрыла глаза и позволила себе быть ведомой этим ритмом, ее дыхание подстроилось под него, она чувствовала горячие слезы блаженства на своих глазах, слезы от нереальности происходящего, будто весь мир сузился до них двоих. Было ли с ней когда-то подобное? Нет и не могло быть, так могло быть только с ним, до конца.

После, когда все утихло и свет стал матовым, ей оставалось только помнить тепло его руки и тот мягкий, ровный стук часов, который теперь звучал где-то глубже, под кожей. Это навсегда осталось в ней: он был рядом, он касался, и были часы на его руке, которые продолжали отсчитывать их ночь.

Ева не заметила, как маленькая слезинка прокатилась по ее щеке. Мила молчала, она чувствовала, что сейчас ничего нельзя говорить. А Ева, не замечая ничего вокруг, вновь видела свое.

Перед глазами встала картинка – тумбочка с его стороны кровати. Всегда на ней лежали они: часы справа, очки на стопке бумажных журналов, беруши в маленькой плас-тиковой коробочке. Ева видела это так же, как видишь знакомую улицу во сне – четко, как есть. Она вспомнила, как протирала эту тумбочку от пыли. Салфетка скользила по дереву; она аккуратно брала часы, ставила их в сторону, вытирала круги от чашки, возвращала часы назад ровно на то место, где он привык видеть их. Потом аккуратно приподнимала очки, возвращала на место, беруши рядом, чтобы он мог взять их по инерции. Это была ее забота, которую мозг автоматически выполнял для него.

Потом снова вспышка.

Они лежат в кровати, ее голос тихий, ровный – рассказывала ему о необычном заказе на перевод.

– Там слово двусмысленное. – Она рассказывала быстро, почти между глубоким вдохом и выдохом. – Два варианта перевода, и оба будут верными. Переводчик должен выбрать один, и от выбора зависит все.

Он сидел в очках и листал телефон. Экран бросал блик на лицо. На лице была легкая улыбка. Он любил, когда она горит работой.

Она говорила дальше, то возмущаясь стилем автора, то восторгаясь тем, как можно переиграть его в переводе. Говорила быстро и мягко. Она объясняла смысл, хихикала на конце фразы, а потом задумчиво замолчала.

Он положил телефон на тумбочку, достал беруши из коробочки, вставил правую, потом левую, видимо думая, что Ева уже завершила свой захватывающий монолог. Резинка мягко вошла в ухо.

Но она не замолкла, слово за словом. Она заметила, что он уже не слышит, минуты через две. Остановилась и нахмурилась: было немного обидно, но она не хотела обострять, все же он так много работает, хорошо зарабатывает, а она уже двадцать минут ему про какое-то слово расписывает… «Он устал» – пронеслось в голове, но все же ради шутки схватила подушку, бросила в него – не сильно, по-игривому. Подушка плюхнулась, он дернулся и, не вынимая берушей, прохрипел:

– Ой, террорист.

Он смеялся вполголоса, Ева фыркнула и тут же бросила вторую, целясь на этот раз прямо в голову. Он наконец вытащил одну пробку, поморгал, снял вторую. Взгляд был немного обескураженный, но счастливый.

Его рука нашла ее талию теплой ладонью, он провел пальцами: «Иди-ка сюда, красотка».

Она улыбнулась, и они слились в поцелуе, и в комнате было только дыхание и легкое шуршание покрывала. И где-то в этом – чистая простота: он радовался ее энергии, она радовалась, что он радовался.

Ева вернулась в комнату как из другого мира. Все вокруг было таким же: чашки, тарелки, шкатулка на столе, но внутри у нее было другое измерение. Она глубоко вдохнула и посмотрела на Милу.

Молчание повисло: не пустое, а какое-то напряженное. Ева отодвинула шкатулку в сторону и села ровно.

– Ты вышла за него замуж, – сказала она прямо.

Мила опустила глаза. Пальцы нервно терли край салфетки. Было видно, что это готовилось внутри нее давно и тяжело. Этот момент неизбежно должен был наступить между ними. Ева не хотела драматизировать, заламывать руки, обвинять и говорить что-то вроде «Как ты могла!». Но и молчать тоже нельзя было.

– Почему? – спросила она просто.

Мила вздохнула. Губы дрогнули.

– Мама умерла, мне стало так пусто. А Максим, он… не знаю. Сначала я его глаза увидела, такие теплые, утонула в них. Потом он просто был рядом, был опорой. Я не думала, что так получится. Я вышла замуж не потому, что хотела отнять у тебя что-то. Я вышла замуж, потому что боялась остаться одна.

Она сказала это без оправданий. Слова были ровные, звучали правдиво, как признание.

Ева снова вспомнила ту ночь, в голове еще слышалось тиканье часов. Она посмотрела на Милу и поняла: там, в ее объяснении, правда была своя, простая и живая, тоже глубокая, тоже эмоциональная, тоже важная для нее.

– Ты любила его? – спросила Ева коротко.

Мила подняла взгляд. В ее глазах было что-то такое, не наигранное, а просто стыдливое, голое признание.

– Да. Я любила, – сказала она. – По-своему, не так, как ты, но очень любила. Он стал моим домом. Он дал мне опору, когда я совсем не знала, как встать.

Она помолчала, взгляд ее ушел куда-то вглубь себя, и уже другим, почти хриплым голосом добавила:

– Все думали, что после той поездки я… пришла в себя. Что эта заграничная жизнь помогла мне отпустить боль. Я сама выглядела так, будто стала легче: загорелая, спокойная. Но это все была оболочка, ведь от боли не сбегаешь, она просто уходит внутрь, сидит там, тихая, тяжелая. Я приехала другой, но не потому, что мне стало лучше, а потому что стала уметь скрывать, как мне плохо. Я… потеряла опору, Ева. И когда появился Максим, он стал первым, за кого можно было хоть как-то зацепиться.

Она слабо улыбнулась – грустно, без сил:

– Поэтому я и держалась за него. Не потому что не видела его недостатков, а потому что, если бы отпустила, мне снова пришлось бы падать одной.

Ева это услышала, и внутри что-то сжалось. Не от злости, а от понимания. Было больно, но и просто.

– Я тоже его любила, – сказала Ева тихо. – И ушла не потому, что перестала. Я ушла потому, что не могла жить в его противоречии. – Сказав это, Ева поняла, что «противоречие» – это для нее, а для Милы как будто это и не противоречие никакое.

Мила кивнула. Слезы выступили на ее глазах, но она сдерживала их. Ее голос стал еще тише.

– Я понимаю, – сказала она. – Я помню, как ты уходила. И прости меня, я должна это сказать. Не за то, что я полюбила его, а просто потому, что перед тобой мне всегда будет стыдно.

Ева улыбнулась, и это была не радость, а маленький жест – мост через трещину между ними. А еще Ева подумала о маме Милы, о ночах, когда Миле приходилось справляться одной.

– Ты должна была думать о себе, – сказала она. – Я не держу зла, просто мне больно, было, и до сих пор еще больно. Но пусть это не будет тайной.

Мила взяла Еву за руку, в ее взгляде было все: любовь, стыд, надежда. Ева вздохнула. В ее груди что-то отлегло: маленькое, но важное.

Ева бросила взгляд в окно: легкий дождь мыл стекла. Она провела пальцем по краю шкатулки, будто проверяя, все ли на месте.

Они сидели молча несколько минут. Мила брала чайник, аккуратно наливала чай в чашку Евы; а Ева, не думая, положила ладонь на Милину и сжала ее пальцы.

Ева подумала о том, как много вещей теперь надо будет разложить по местам: память, ритуалы, чей-то дом. Но первое было сделано – разговор случился. Не идеально, но случился.

В комнате за окном дождь стал тише. Два человека сидели рядом и перестраивали мир, обсуждали, что будут делать в эти дни: купить цветы, съездить на кладбище, разобрать вещи. Простые действия, но нужные сейчас.

Спокойный гул разговоров прервал звонок домофона. Только установившееся спокойствие, казалось, снова будет прервано.

Глава 4

Звонок в домофон прозвучал резко и настолько неожиданно, что все не сразу поняли, что происходит. Женщины никого не ждали: Мила вздрогнула и чуть не уронила чашку, Ада посмотрела на нее, нахмурилась, а Ева уже было поднялась и пошла к панели, но Ада ее перехватила. Мила последовала за ними.

– Да? – Голос Ады прозвучал немного хрипло.

– Это охрана, – объявил голос по громкой связи. – К вам капитан полиции Соколов Андрей Викторович. Мы его уже пропустили.

Ада обернулась к Миле, как будто ища объяснение.

– Я никого не ждала, – растерянно сказала Мила.

– Через минуту будет, – добавил охранник и отключился.

Несколько секунд они просто стояли. Потом Мила почти механически поправила волосы и направилась к двери. Ада что-то тихо шепнула себе под нос, будто молитву.

Когда раздался звонок в дверь, Мила, не мешкая, быстро открыла ее. На пороге стоял мужчина: высокий, сухопарый, но крепкий. На нем была простая кожаная куртка, темные джинсы, черная футболка. Волосы коротко стрижены, темные, слегка волнистые. Черты лица точеные, почти геометричные, глаза – глубокие, внимательные, как будто все фиксируют. Движения неспешные, но точные. Он выглядел как человек, который умеет ждать, не говорит лишнего, спокойный, серьезный.

– Капитан Соколов, – коротко бросил он, переступая порог. – Людмила Николаевна, мы с вами виделись в день смерти вашего мужа, я был здесь с опергруппой, мой коллега общался с вами. – Он сказал это ровно, не смущаясь слов о смерти, как, наверное, и положено людям его профессии.

Он кивнул Аде и показал удостоверение Еве. Ева взглянула, тоже кивнула и представилась.

– Проходите, – снова растерянно произнесла Мила и показала на дверь гостиной.

Он вошел в комнату, обвел ее привычным, фиксирующим взглядом. Ненадолго задержал его на столе с чашками и особенно на шкатулке. Ева, в свою очередь, изучала его: двигался спокойно, привычно, знал свою работу. Но она заметила некую тревогу, едва заметную во взгляде. Что-то произошло?

– Я не знала, что вы приедете, – начала Мила, но он тут же прервал ее.

– Это внепланово, простая формальность, мне нужно будет задать вам несколько вопросов, – сказал он. – Не займу много времени.

Ева внезапно вмешалась:

– Если это просто формальность, почему не вызвали в отделение, а приехали сами? Путь неблизкий, думаю, и… – и осеклась, сама поразившись своей наглости.

Соколов бросил на нее удивленный взгляд, но без колебаний ответил.

– Стандартная процедура, – твердо сказал он и повторил: – Я вас не задержу.

Мила жестом пригласила его сесть. Соколов сел на край стула, не снимая куртки, и достал блокнот. Щелкнул ручкой и расположил блокнот на колене.

Ада остановилась в углу, будто хотела быть в комнате, но и не мешать. Ева заметила, что Ада будто бы напугана: переживает за Милу?

– Итак, – начал он. – Вопросы формальные, ничего серьезного. Но мне нужно знать чуть больше.

Мила кивнула и, сев в кресло, схватилась за чашку, как за якорь.

– Последние недели. Было ли что-то необычное в поведении вашего мужа?

Мила посмотрела на свои руки, потом на чашку. Дышала глубже обычного.

– Меня уже спрашивали, мне кажется он… стал другим, тише, позже приходил, сильно уставал, ложился почти сразу. Иногда не говорил ни слова за весь вечер. Когда я спрашивала, то он либо ссылался на работу, либо отмахивался. Но за пару дней до… в общем, он просил поискать врача, снотворное, но как-то нервно, впопыхах, я не понимала, что происходит, пыталась с ним поговорить сначала, но он не шел на контакт.

Соколов что-то помечал в блокноте и внимательно слушал. В комнате повисла вязкая тишина.

– То есть он тревожился? Боялся?

– Боялся? Нет, не знаю, не то чтобы боялся, – тут Мила запнулась и призадумалась, – а может, и боялся… Мне казалось, просто на работе было нервно, подумала, может, выгорел, устал. Я не подумала, что он боялся, но вы спросили, и я теперь даже не знаю…

Соколов коротко кивнул. Взгляд его скользнул по столу, по чашке, по Аде. Потом – снова на Милу.

– Он говорил о проблемах? Конфликтах?

– Конкретно о каких-то проблемах нет. Мог бросить: «Клиент чудит» или: «Достали на встрече». Я видела, что он просто отмахивается, но не могла его разговорить.

– Угрозы или что-то подобное не замечали?

Мила округлила глаза:

– Угрозы? Нет-нет, ничего такого. Он стал замкнутым, но я уверена, что такого просто не могло быть!

Соколов резко прервал ее возмущение:

– Долги, кредиты?

– Не обсуждали такого. Но я не думаю, что были. Он – человек грамотный, ну, в финансах и во всем таком… был. – Мила всхлипнула. – Мы когда только начали встречаться, у меня был долг по кредиту за ту мою поездку в Европу: хоть и грант, но расходы были приличные. Как он тогда на меня ругался, говорил, чтобы больше никаких кредитов, так нельзя делать, и все такое. Закрыл вопрос и взял с меня обещание, чтобы такого больше не было.

– Ясно.

Он на мгновение перевел взгляд на Еву. Она смотрела на него спокойно, но напряженно. Соколов вообще быстро отметил про себя, что Ева внимательно наблюдает – похоже, делает какие-то выводы.

– А вы? В последнее время общались с покойным? – обратился он к ней.

– Дело в том, что я не виделась с Максимом и с Милой почти три года. Мила позвонила мне вчера с просьбой приехать, поддержать, пожить здесь.

Соколов приподнял брови.

– Понимаю ваше удивление, – продолжила Ева, – но раньше мы с Милой были очень близки. А с Максимом в прошлом меня связывали, эээ… отношения. Потом они поженились и… – Ева отвела взгляд и сложила руки на груди, – мы перестали общаться.

– То есть с покойным у вас была связь и теперь, после его смерти, вы утешаете подругу?

– Если вы намекаете на что-то, то скажите прямо! – процедила Ева возмущенно, но сдержанно.

Прямолинейность и твердость Евы часто располагала к себе людей, потому что сразу понятно, что перед тобой человек, скорее всего, честный и порядочный. Соколов не стал исключением, отметив про себя, что из всех присутствующих, похоже, именно Ева обладает твердым характером, логикой и решительностью.

– Я просто задаю вопросы, Ева…

– Геннадьевна.

Соколов перевел взгляд на Аду.

– Ада Петровна? – обратился он к домработнице.

Ада вздрогнула, сделала шаг ближе.

– Да?

– Вы были дома в тот вечер?

– Да, я здесь живу. Мы с Милой пекли печенье, кокосовое. – Она замолчала, будто поняла, что говорит не то. – Мы услышали хлопок, побежали наверх.

– До этого замечали что-нибудь странное?

– Ничего, Максим был в спальне, не спускался, телевизор не включал. Все было тихо.

Соколов чуть щурился, но все так же молчал. Казалось, он считывает не только слова, но и паузы между ними. Ада прикусила губу, сцепила руки. Ева заметила, как ее пальцы слегка подрагивают. Было видно, что она нервничает. Не каждый день приходится общаться с полицией.

Он задал еще несколько вопросов: о характере Максима, о том, с кем он общался, не заметила ли что-то Ада, находясь в доме постоянно. Все звучало буднично, но при этом не отпускало ощущение, что он что-то ищет.

– Оружие принадлежало ему? – спросил он в какой-то момент.

– Да… – Здесь Мила запнулась, потому что про эту странность она почему-то не подумала. – Где-то месяц назад принес пистолет домой, я была в ужасе! Но он успокоил, сказал, что многие имеют оружие в сейфе для безопасности, мол, не бери в голову даже.

Соколов кивнул, сделав еще пометку в блокноте.

– Спасибо, – произнес он наконец, но слегка задумчиво. Было видно, будто хотел спросить что-то еще, но передумал. – Это все. Если вдруг вспомните что-то, даже мелочь – прошу связаться.

Он вытащил визитку, положил на край стола. Мила не потянулась, а Ева взяла карточку. Бумага плотная, шрифт строгий: имя, звание, номер.

– Хорошо, – сказала Мила сдавленно.

Он встал, снова осмотрел гостиную. И, ничего не сказав больше, просто пошел к выходу.

Когда он ушел, Мила осталась сидеть в кресле, взгляд – пустой и растерянный.

– Ты заметила, как он смотрел? – прошептала она.

– Он следователь, – ответила Ева. – Они всегда так смотрят, наверное.

Но она и сама почувствовала: что-то Соколов искал и не нашел. Или наоборот.

Когда через пару минут он уже подходил к машине, Ева наблюдала из окна. Решение родилось внезапно.

Она бросила на ходу: «Я сейчас» и вышла из дома, дог-нав его у ворот.

– Капитан, подождите!

Он уже садился в машину, но остановился и обернулся. Как будто не удивился.

– Что-то вспомнили?

– Пока нет. – Она запнулась. – Просто… – Она боялась спросить, но слова сами вылетели: – Вы не верите, что это самоубийство, да?

Соколов посмотрел на нее спокойно, оглядел внимательно, будто прикидывая. Не торопился говорить, он вообще редко торопился.

У него была чуйка: не интуиция, а что-то, выработанное годами, – смесь наблюдательности, памяти на детали и умения считывать людей быстрее, чем они сами понимают, что говорят. Эта чуйка не раз вытаскивала его из тупиков: показывала, с кем стоит копать глубже, кто врет, кто что-то прячет, а кто просто боится. Он научился доверять ей. Иногда она проявлялась в виде легкого внутреннего сигнала. Иногда – как отчетливое чувство: здесь что-то не так.

Был такой случай: в Одинцове, два года назад, все были уверены, что молодая мама – самоубийца. Окно, послеродовая депрессия, показания свидетелей. Только Соколову не понравилось, как муж вел себя на допросе. Ни капли страха, горя, зато много аккуратной злости. Он тогда просто сказал коллеге: «Оставь мне этого мужика на день». Через сутки был протокол признания и найденные в телефоне жертвы удаленные угрозы. Чуйка не подвела.

Он не всегда мог объяснить, что именно не так. Но когда чувствовал, что не так, то цеплялся за это. И почти всегда был прав. Так он и жил: слушая не только людей, но и себя.

И сейчас, глядя на Еву, он знал: с ней можно иметь дело.

– Я не уверен, – сказал он. – Бывают случаи, когда картина слишком аккуратная. И вот тогда начинаешь сомневаться.

– И вы думаете, что кто-то?..

– Пока нет доказательств, но, возможно, здесь не все чисто. Я думаю только одно: нужно быть внимательным.

Он замолчал. Ева стояла, сжимая визитку. Соколов снова задумался, явно взвешивая. Но пока просто бросил:

– Если что-то вспомните, заметите, найдете – звоните мне сразу.

Она кивнула. Хотела сказать что-то еще, но передумала.

Соколов сел в машину, завел двигатель. Прежде чем тронуться, он посмотрел на нее еще раз: дело закрыто, никто не знает в отделе, что он полез в это. Может статься, что ему понадобится чья-то помощь.

Ева осталась стоять на дорожке, пока звук двигателя не стих. Ветер тронул край ее рубашки. Визитка была все еще в руке – сухая, с шершавой текстурой бумаги. Она сжала ее и вернулась в дом.

Все выглядело так же. Мила – в кресле с чашкой, Ада – рядом в задумчивости.

Но в воздухе было что-то другое. Пауза, трещина. Словно дом сам напрягся, почувствовав, что капитан не поверил. Не до конца.

Позже, когда Ева поднялась наверх, она остановилась у зеркала в коридоре. Посмотрела на свое отражение и на мгновение увидела себя в том же зеркале – только другой, маленькой, в зимнем пальто. Тогда, когда ее отец умер. И в их квартире тоже ходили следователи, такие же внимательные. Один из них сказал тогда ее матери: «Мы постараемся их найти». Но не нашли, в итоге почти и не пытались…

Она прошла в комнату, приготовленную для нее Адой, и аккуратно положила визитку в книгу, между страниц.

Глава 5

Ева сидела на кровати с книгой в руках. Страницу она не переворачивала уже минут пятнадцать. Слова не складывались в смысл, но книга все равно лежала на коленях – как успокаивающий ритуал. Все тот же том «Ребекки» в старом издании, прихваченный из дома, затертый по краям, с пожелтевшими страницами. Чтение для нее было таким якорем, который всегда поддержит, когда сложно, когда не знаешь, что дальше, когда не хочется ничего, когда тупик.

Дверь приоткрылась тихо, почти без звука.

– Опять читаешь, – сказала Мила, стараясь улыбнуться, но улыбка не получилась.

Ева подняла взгляд и едва заметно кивнула.

– Привычка.

Мила вошла, села рядом. На ней был тот же свитер, что утром, только теперь немного помятый, а в руках она снова теребила салфетку.

– А я помню эту книгу! Она у тебя была еще во времена студенчества. Эту красную надпись на черном фоне не забыть, я всегда думала, что это что-то вампирское, но ты начала дотошно пересказывать сюжет, объясняя, что это детектив, – сказала она с улыбкой. – Ты ее снова перечитываешь?

– Иногда возвращаюсь. Чаще читаю новое, но пару дней назад обратила на нее внимание, захотелось погрузиться.

Мила ностальгически улыбнулась.

– Ты всегда так много читала этих детективов. Помнишь, я удивлялась, как ты успеваешь: учеба, подработка, и еще четыре книги в месяц?

Ева улыбнулась краем губ.

– Я тогда сказала, что, может, у меня просто зависимость от тайн.

– От расследований, – поправила Мила, и в голосе мелькнула нежность. – Тогда ты уверяла, что могла бы быть неплохим следователем.

– Может, и могла бы, – сказала Ева. – Но жизнь коротка, нужно было что-то выбирать. Да и реальность не часто такая увлекательная, как в книгах.

Повисла пауза. За дверью послышался легкий скрип: где-то по коридору двигалась Ада.

Мила вдохнула и вдруг спросила то, что вертелось на языке:

– Ева, а ты ведь… говорила с ним, да? С этим Соколовым.

Ева опустила глаза.

– Немного.

– И?

Пауза. Ева долго вертела книгу в руках, будто искала нужное слово между страницами. Она не знала, стоит ли говорить Миле о подозрениях Соколова, она и так постоянно плачет, еще не хватало, чтобы теперь она боялась.

– Ничего конкретного… Думаю, это просто формальность.

Но Мила слишком хорошо знала этот взгляд: Ева так на нее смотрела, будто пыталась ее расслабить, убедить… эта натянутая улыбка. Она и сама не была уверена, что хочет знать, но как будто по-другому теперь никак.

– Ева, ты можешь сказать мне. Мне тяжело, но я же вижу – что-то не так. – Она говорила твердо. – Слушай, я, может, не такая выносливая, но крепче, чем кажусь. И я хочу, чтобы мы справлялись вместе.

Ева отложила книгу, выдохнула.

– Он не сказал прямо. Но… кажется, сомневается.

Мила напряглась.

– В чем сомневается?

– Что все так, как кажется.

Тишина. Снаружи где-то шумел ветер, гремел мусорный бак. Мила вдруг встала и начала ходить по комнате.

– Господи… – сказала она. – Значит, он и правда думает, что Максима убили? Что… кто-то был в доме?

Ева постаралась быстро успокоить подругу:

– Подожди, я ничего не знаю точно. Капитан ничего не утверждал.

Мила остановилась, закрыла лицо ладонями.

– Значит, он может думать и на меня.

– Мила… – Ева встала, подошла, положила руку ей на плечо. – Он не думает, он проверяет. Это его работа.

Мила покачала головой.

– Нет, ты не понимаешь. Я должна была рассказать ему больше, вспомнить хоть что-то. Может, у Макса были конфликты… но я не помню. Не было вроде. Только эти постоянные звонки, совещания, клиенты…

Ева молчала.

– Он же… у него фирма, помнишь? – Мила обернулась. – Они делают какие-то программы для компаний… CRM-системы, кажется. Там же бывают огромные деньги, конкуренция. Может, там все и началось.

– Может, – тихо ответила Ева.

Мила села снова, уже спокойнее, но с потухшими глазами.

– Я подумала, может, ты не просто так здесь, – сказала она. – Сначала просто хотелось, чтобы ты была рядом. А теперь думаю: может, ты сможешь помочь. Ты же умеешь копаться, искать, понимать людей. Мне тяжело туда лезть, к его бумагам, к этому всему. А ты… ты сильнее.

– Я не следователь, Мила.

– Я и не прошу. Просто посмотри. Может, ты заметишь что-то, чего я не вижу, чего я не знаю. Ради него, ради меня… – Мила помолчала, смотря в окно, и вдруг, повернувшись, тихим голосом проронила: – Ты ведь тоже не сразу ушла от него, когда было плохо. Ты пыталась. Ты знаешь, какой он был.

Ева медленно подняла на нее глаза.

– Он был… сильным. В нем было столько огня, что все обжигались.

– Да, – прошептала Мила. – И все равно я его любила, до конца. Даже когда перестала его понимать.

Они замолчали. С улицы вновь донесся звук, как будто что-то катили по асфальту. Ева вдруг вспомнила, как в подростковом возрасте играла в молчанку, когда никто не знал, кто первый сдастся. Только сейчас это была молчанка не ради игры, а потому что каждое слово звучало как выстрел.