Приключение Вари и Пети в стране без ошибок

Приключение Вари и Пети в стране без ошибок

Глава

Глава 1

– Мы почти приехали, – сказала мама, придерживая руль обеими руками. – Дядя Аркадий ждёт вас.

Петя сидел на переднем сиденье и делал вид, что следит за картой на телефоне. Варя уткнулась носом в стекло сзади и считала облака, которые напоминали ей зверей и смешные предметы.

– Вон то похоже на бегемота, – заявила она.

– Это скорее трактор, – возразил Петя.

Мама улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась лёгкая усталость. Она всегда немного тревожилась, когда ехала по деревенским дорогам: казалось, что из-за поворота вот-вот выскочит корова или велосипедист.

Они миновали табличку с названием деревни, буквы на ней облупились так, что слово выглядело как ребус. Потом дорога сузилась, и машина свернула к дому на опушке.

– Ну вот, – сказала мама, притормаживая у калитки. – Лето у дяди Аркадия официально начинается. Слушайтесь его и не мешайте ему работать.

Она помогла детям выгрузить сумки. Петя сразу почувствовал запах: смесь травы, смолы и чего-то металлического. Варя же застыла с открытым ртом: двор был полон странных вещей.

На крыльце дремала железная птица и иногда выпускала струйку пара. На грядке торчали таблички «вероятно морковь» и «почти наверняка морковь».

– Он что… – начала Варя.

– Изобретатель, – закончил Петя и почувствовал, как внутри разгорается волнение.

В этот момент дверь распахнулась, и на пороге появился дядя Аркадий, высокий, чуть сутулый, с руками в тёмных пятнах и уставшими яркими глазами.

Мама обняла детей, поторопилась вернуться за руль и помахала рукой:

– Я позвоню вечером!

Машина укатила, оставив за собой пыльную дорожку, а дети остались посреди двора среди жужжащих и шевелящихся диковин.

– Ну что, – сказал дядя Аркадий, шагнув навстречу, – добро пожаловать. У меня тут лето и кое-какие мелкие странности. Надеюсь, это вас не напугает.

Он вышел навстречу, забрал у Пети рюкзак и подхватил Варьку, как будто она всё ещё в том возрасте, когда детей поднимают и кружат. Варя захохотала.

– Осторожно, – пробурчал Петя, – у неё в кармане лягушка.

– Это не лягушка, – обиделась Варя. – Это кусочек мха.

– Тем более, – серьёзно кивнул дядя. – Мох требует ещё большей осторожности.

Дома пахло деревом. На стене в прихожей висели часы с двенадцатью маленькими дверцами. Вместо того чтобы бить, они открывались по очереди и выпускали крошечных деревянных зверей: в половине первого из дверцы показывалась сонная белка, в два часа лиса с рыжим хвостом, а в пять какие-то приятные, хотя и не много ленивые, козы. Сейчас был почти полдень, и из двенадцатой дверцы вылез крошечный ёж, пикнул и спрятался.

– Я их ещё настраиваю, – пояснил дядя. Проблема в том, что они отказываются выходить на простые числа. Видимо, у меня что-то не так с аргументацией.

– С чем? – переспросил Петя, но дядя уже вёл их дальше по коридору.

Комнаты были как коробки с сюрпризом: в одной стояла кровать-мостик (ночью она поднималась на верёвках, чтобы под ней могли «проходить корабли свежего воздуха»), в другой, видимо в столовой, висела люстра, похожая на перевёрнутое дерево. На концах ветвей вместо лампочек росли стеклянные яблоки, и внутри каждого мерцала искорка.

– Это безопасно? – Петя поднял голову с интересом.

– Совершенно, если не есть их, – ответил дядя. – Не ешьте люстру. Вообще, у меня правило: ничего не есть, пока это явно не еда. И даже если еда, стоит подумать дважды.

На кухне из угла тихо сопела пузатая медная штука на колесиках.

– Мне кажется? Или чайник дышит? – спросила Варя шёпотом.

В глубине коридора дети заметили неприметную дверь без ручки. Вместо замка на ней белым мелом было написано: «Комната несостоявшихся идей». Варя первой потянула за край и дверь открылась, заскрипев.

Внутри было полутёмно и тихо. На полках стояли странные предметы: трёхколёсный табурет (каждый раз падал, но зато эффектно), лампа, которая включалась только от смеха, кувшин, ливший воду в сторону противоположной кружки. У каждого была бирка: «Попытка №…».

– Это всё… неудачные попытки? – спросил Петя и осторожно дотронулся до табурета. Тот качнулся, как будто обиделся.

В этот момент за их спинами послышались шаги. Дядя Аркадий появился в дверях, облокотился о косяк и сказал:

– Нет. Они воспоминания. Ошибки забываются, а память живёт.

Он вошёл, поднял лампу «работающую от смеха» и щёлкнул её пальцем. Лампа вспыхнула тускло и тут же погасла. Аркадий улыбнулся:

– Вот, видите? Она срабатывает только на искренний смех. Я тогда хохотал до слёз, а сейчас просто попробовал. Ничего не вышло.

Варя хихикнула, и лампа дрогнула оранжевым светом, словно признала: «Ну ладно, это засчитаем».

– Почему вы их храните? – удивился Петя.

– Потому что когда-нибудь они окажутся нужнее, чем то, что получилось.

Он провёл ладонью по биркам: «Попытка № 14», «№ 23»… На одной стояло: «№ ∞».

– Это что? – спросила Варя.

Дядя улыбнулся чуть грустно.

Они вышли обратно в коридор. Петя обернулся: дверь сама закрылась и надпись стёрлась.

Их комнаты оказались на втором этаже. Комната Пети с окном на яблоню и столом, утыканным карандашами и немножко гайками. Варина была с полкой книг, на которой имена авторов были написаны разными шрифтами: «Э. Успенский», «Туве Янссон», «Г. Ост… нет, это взрослое, пока рано». Под окном стоял фикус, и на нём была бирка: «Фикус? Возможно».

– Это что, тоже сомневается? – спросила Варя проглотив слова.

– Мы все немножко сомневаемся, – произнёс дядя. – Располагайтесь. Пообедаем, и я покажу вам мастерскую.

***

До обеда оставался час, и дети, пока дядя где-то звякал инструментами, ходили по дому как по музею «Не слишком нужных, но очень важных вещей». На полке стояли очки с небольшим зеркалом вместо правого стекла: если их надеть, ты видел себя в профиль и немножко терял равновесие. На подоконнике лежала книжка «Как не забывать», между страницами которой была прищеплена записка: «Не забудь открыть на пятой».

– А это что? – Варя указала на чёрную коробочку с тумблером и шкалой. На шкале были слова «вчера», «сегодня», «когда-нибудь», «никогда», а рядом – надпись: «Пожалуйста, не трогать».

Петя, как старший, взял на себя важную миссию: не трогать. Но он наклонился так близко, что носом почти коснулся.

– Не трогаем, но активно смотрим, – сказал он с наигранной строгостью и усмешкой.

Изучение закончилось тем, что Варя чихнула и стрелка дрогнула. На секунду в углу, где пыль плясала в луче, стало чуть темнее, будто кто-то моргнул домом. Дети переглянулись.

– Показалось, – сказал Петя.

–Понятно, – сказала Варя и надела очки с зеркальцем. – У тебя нос смешной.

На стене в коридоре висел большой лист с надписью «Проекты (лето)». Под надписью шёл список:

1) Ботинки, которые сами завязываются (на правильной ноге).

2) Сито для огорода (отделяет сорняки от уверенных в себе растений).

3) Компас (пока без определений).

4) …

После «4» ничего не было, но карандашный след тянулся вниз, и было видно, что человек сидел и долго думал, но не дописал. А ещё ниже маленькими буквами: «позвонить Ире». Слово «Ире» было обведено кругом, потом перечёркнуто и снова обведено.

– Кто такая Ира? – спросила Варя.

– Наверное, продавщица в магазине, – уверенно ответил Петя. Когда он не знал, он говорил так, чтобы звучало логично. – Или соседка. Или…

– Или Ира, – заключила Варя.

***

За обедом дядя ел мало, много улыбался и ещё больше молчал. На столе стояли борщ, такой густой, что ложка в нём могла стоять на параде; тёплые кисло-сладкие вареники с вишней; миска огурцов с укропом. Всё пахло так, что Варя решила: любые философские разговоры можно отложить на потом.

– Как там школа? – спросил дядя, переворачивая пельм… вареник. – Что сейчас задают детям на лето? Раньше читать про пионеров и собирать гербарий. Теперь как?

– Нам задали «социальный проект»: понять, как работают светофоры и почему люди иногда идут на красный, – вздохнул Петя.

– А мне нарисовать «мою планету». Я нарисовала планету, на которой растут мармеладные деревья и есть мыши-дирижёры, – сказала Варя.

– Прекрасный баланс ответственности и фантазии, – кивнул дядя. Он тихо улыбнулся, потом стал серьёзен и, будто собравшись, сказал: – А если бы… Представьте. Если бы было место, где… – Он замолчал, подбирая слова. – Где ошибки исчезли. Совсем. Никто не путал бы «право» и «лево», не забывал бы дни рождения и зонтики, не кричал бы зря, не… – Он огляделся, будто боялся спугнуть мысль. – Если есть такое место, я обязан туда попасть. Может, это будущее. Что думаете?

Варин вареник на секунду застыл у неё на вилке.

– А если не будет ошибок, – осторожно спросила она, – будет ли весело?

Дядя посмотрел на неё долго, и в его глазах что-то дрогнуло.

– Может, – сказал он. – А может, и нет. Знаешь, иногда мне кажется… – Он оборвал фразу и усмехнулся. – Что я задаю слишком много ни к чему не ведущих вопросов за обедом.

– За ужином то можно, а за завтраком лучше не стоит. Иначе весь день насмарку, – авторитетно сказал Петя.

– Это точно, – кивнул дядя. – Значит, договорились: серьёзные речи только вечером. Днём будем чинить ботинки.

Потом замолчал и притих, глядя не на детей, а куда-то мимо. Петя уже знал: такой взгляд бывает у взрослых, когда они держат внутри что-то, о чём не спрашивают.

***

Вечером за окном чирикали птицы, как будто отчитывались по пунктам: «Пункт первый: солнце садится. Пункт второй: комары включаются. Пункт третий: детям пора спать». Варя уснула быстро: у неё был такой талант, считать овец по первому «бе». Петя лежал, накинув одно колено на другое, и слушал дом.

Сначала слышалось, как на кухне что-то копошится, наверное, это был чайник. Потом на веранде застучали неуверенные шаги: это этажерка, у которой одна ножка была на миллиметр короче, время от времени пыталась выровняться от ветра. Затем послышался низкий гул. Петя снял с гвоздика карманный фонарик (дядя подарил его «на случай тьмы или пауков, но от пауков он не поможет») и выглянул в коридор. Гул шёл снизу, из глубины дома.

Он подумал: «Мастерская». И почувствовал одновременно интерес и… осторожность. Подумалось: «Я же отвечаю за Варю», – и он вернулся на цыпочках, приоткрыл её дверь. Варя спала и во сне улыбалась, держась обеими руками за одеяло, как за лошадь.

Гул усилился на секунду и сменился коротким, почти музыкальным звоном, будто кто-то поставил на стол целую коробку тонких стеклянных тарелок. Потом всё стихло, осталась только тишина, в которой пели кузнечики.

Петя лежал и смотрел в потолок, где от уличного фонаря качались мягкие тени листьев, и думал про место, в котором нет ошибок. В школьном журнале без ошибок было бы очень удобно. И в задачах. И когда рисуешь чертёж, а все углы всегда точно по девяносто градусов. Но почему от этой мысли было немного не по себе?

Он вспомнил, как зимой перепутал «к» и «л» в слове «школа» на стенгазете и одноклассники смеялись. Это было неприятно, но потом ребята рассказали, кто как писал «мАлАко» и «журАф», и они смеялись вместе. От этого было тепло. Варя говорила, что «школа» с «л» ему идёт, потому что он человек, который любит линии, а не кольца.

Петя подтянул одеяло к подбородку, и сон тихо забрался к нему на глазах.

***

Утро. Дети встали, как только стало можно вставать без нареканий, и побежали вниз, потому что вчера им обещали «ботинки, которые сами завязывают шнурки», а такие вещи нельзя откладывать.

Кухня была пустой. Пустой и необычной: чайник стоял на месте и не убегал; на столе лежала записка: «На завтрак блинчики они под крышкой. Возьмите, сколько унесёте. А я до мастерской. Скоро вернусь. А.» Под крышкой действительно были блинчики, такие золотистые, тонкие, с вишней внутри.

– А где дядя? – спросила Варя, хотя записка уже ответила.

– В мастерской, – сказал Петя. – «Скоро вернусь» означает «минут через двадцать» или «к обеду».

Они ели блинчики, и каждый третий Варя торжественно объявляла «последним», но потом находила очень вескую причину съесть «ещё один крайний». Посуду они помыли честно, даже протёрли стол сухим полотенцем, потому что у Пети был план: показать дяде, что дети достаточно самостоятельные, чтобы им доверять.

– Пойдём в мастерскую? – предложила Варя.

– Нет. Там взрослые вещи. Он сам нас позовёт, – сказал Петя, но голос у него был неуверенный.

Они подождали. Поиграли во дворике с железной птицей (она не летала, но делала вид, что вот-вот взлетит), пересчитали таблички «вероятно морковь» (их оказалось семь), прочитали вслух надписи на банках в сарае: «Гвозди – добрые», «Гайки – философские», «Шайбы – разные». Солнце поднялось, стало жарко, а из мастерской по-прежнему не доносилось ни звука.

– Странно, вчера ночью всё гудело, – сказал Петя.

– Может, он ушёл в магазин за укропом? – предположила Варя.

Они осторожно постучали в дверь мастерской. Никто не ответил. Петя толкнул дверь,а она оказалась незапертой. Внутри пахло так, как пахнут только мастерские: металлом, деревом и ещё тем самым, непонятным запахом. Свет из окна полосами падал на столы, заваленные инструментами и записными книжками. На стене висели чертежи, на которых линии были не ровными, как в школе, а живыми, словно их рисовали в движении.

– Дядя? – позвал Петя.

Тишина ответила ему вежливо.

Мастерская состояла словно из нескольких комнат, переходивших одна в другую. В первой были инструменты и банки. Во второй, шкафы с ящиками, на каждом из которых аккуратно значилось: «Скобы», «Кнопки (без шляпок)», «Пружины: мягкие / вежливые / упрямые». На столе лежал предмет, похожий на полусобранную птицу: деревянный, с шарнирами и крылышками из тонких пластин.

– Старший идёт первым, – сказала Варя, но прошла раньше.

В третьей комнате было пусто, как бывает пусто после того, как кто-то только что вышел. На стуле висела серая куртка дяди. На крючке его кепка. На полу виднелся отпечаток ботинка в древесной пыли, который обрывался у самого дальнего стеллажа. Стеллаж был слегка отодвинут, и за ним виден был узкий проход в маленькую, почти секретную комнату.

Они вошли туда, и время будто стало другим. На столе лежал толстый, потёртый блокнот в чёрной обложке. Рядом карандаш, заточенный так, что был острым, как мысль. А ещё коробочка с маленьким ключом.

– Это… – Варя дотронулась до блокнота.

– Дневник дяди? – сказал Петя.

Он взял его и почувствовал, какой он тяжёлый, будто внутри не бумага, а что-то более плотное. На первой странице было написано: «Аркадий П. Начато: май. Привет, мысли». Ниже шёл чертёж странного устройства, похожего на компас, только вместо сторон света стояли слова: «Назад», «Сейчас», «Потом», «Рядом», «Не туда», а в самом низу мелкими буквами – «Исправлено». От стрелки шло примечание: «Лжёт, как все стрелки». Петя улыбнулся. Ему нравились такие подписи.

– Читай вслух, – попросила Варя, садясь на край стола, как кот.

Петя пролистал страницу, потом ещё одну. Записи были то аккуратными, то бешеными, словно их делали в поезде, который едет не по рельсам, а по траве. «Идея: ошибки не отсутствие правильности, а двигатель. Как собрать двигатель из отсутствий?» «Почему часы не любят простые числа?» «Разговаривал сегодня сам с собой: хорошая беседа, собеседник упрямый». И вдруг, фраза, написанная более тёмным карандашом: «Если есть место, где ошибки исчезли, я обязан туда попасть. Может, это будущее…» Рядом стояла вчерашняя дата.

– Это он вчера сказал за столом, – прошептала Варя.

Петя пожал плечами. Сердце стало биться чаще.

Он перевернул ещё страницу. «Ночью слышал: они зовут. Они обещают. Я смеялся, но слушал. Они обещают, что там нет проблем. Они обещают, что всё исправлено. И ещё…» Тут карандаш остановился, и дальше было выведено так тонко, будто человек боялся: «они позволят мне увидеть её снова». Под «её» был кружок.

– Её? – повторила Варя. – Кого её?

Петя закрыл дневник ладонью, как будто на него упала муха.

– Может, он писал про люстру, – сказал он неуверенно. – Или про…

– Про того, кого любят, – серьёзно произнесла Варя, как будто знала такие вещи. – Её…

Они молчали. В мастерской было слышно, как где-то под столом паучок быстро складывает свои тонкие ноги.

– Смотри, – сказала вдруг Варя. – А это что?

Рядом с дневником лежал круглый прибор в латунном корпусе, похожий на компас. Стекло сверху было чуть выпуклым, а под ним ходила стрелка, не туда-сюда, как положено, а будто прислушиваясь: она подрагивала и иногда делала крошечный круг. На шкале вместо N, S, E и W были те же странные слова, что на чертеже: «Назад», «Сейчас», «Потом», «Рядом», «Не туда». Снаружи у отметки «Сейчас» виднелась маленькая точка, как родинка.

На боку прибора было колесико, а рядом кнопка, на которой написано «Не нажимать без старших». Кнопка блестела так, словно её часто не нажимали.

– Это он и есть, – шепнул Петя. – Компас.

– Компас чего? – спросила Варя.

– Тут написано: «Пока без определений». Значит, дядя определит потом. Или мы, – сказал Петя и сам удивился своей смелости.

Варин палец лёг на стекло, и стрелка дрогнула, как живая. Петя инстинктивно отдёрнул её руку.

– Не трогай, – сказал он. – Вдруг…

– Вдруг что? – спокойно спросила Варя.

Петя не знал. Он почувствовал себя как в те моменты, когда делаешь шаг с лестницы и не попадаешь на ступеньку: на долю секунды воздух становится слишком глубоким. Он положил прибор обратно, рядом с дневником, и сказал: – Надо найти дядю. Наверное, он добежал до магазина. Или до…

Он не договорил. В этот момент из глубины дома раздался тихий звон. Петя и Варя кинулись в коридор, потом на кухню, пусто; на веранду; во двор, но и там одна тень яблони. Никого не было.

Они обошли дом кругом, заглянули в огород и за сарай. Нигде не было человека с ямочками на подбородке, который говорил, что чайник иногда убегает.

Вернувшись, они снова встали в мастерской перед столом, на котором лежали дневник и компас. Стрелка на секунду остановилась на «Рядом», потом, сомневаясь, поползла к «Потом» и застыла, как человек, решивший ничего не решать до завтра.

– Что мы сделаем? – спросила Варя.

Петя глубоко вдохнул. Ему хотелось быть взрослым и ответственным, как эти слова в дневнике. Он представил, как звонит в полицию и говорит про «взрослого, потерявшегося в собственном доме». Он представил, как дядя возвращается и смеётся, а потом становится серьёзным и говорит: «Нельзя было трогать». Он представил, как Варя плачет, и от этого стало жарко и страшно.

– Мы… – начал он и поймал взгляд сестры. – Мы будем искать. В дневнике должно быть написано. Всегда же пишут, куда идут, если куда-то идут.

Он открыл дневник там, где лежала закладка в виде сухого, чёткого четырёхлистного клевера. «Если я уйду, ищите меня не там, где нет ошибок, а там, где они рождаются», – было написано на ней. Ниже шла схема двора с кружками и стрелками, а в самом начале, около сарая, стоял маленький крестик.

– К сокровищу! – сказала Варя автоматически, потому что все карты с крестиками ведут к сокровищам.

Они вышли во двор, считая шаги, как это, наверное, делал сам дядя, когда рисовал кружочки. Дошли до сарая, отмерили от яблони «шесть больших и два маленьких», как и было написано, и оказались у старой бочки. Бочка была не просто бочкой: на её обруче виднелась маленькая металлическая петля с отверстием, похожим на дверной глазок.

– Ключ! – догадалась Варя и побежала обратно. Ключик из коробочки подошёл идеально, как если бы всё это кто-то придумал заранее.

Внутри бочки оказался тайник. Там лежали ещё записки, сложенные вчетверо, и конверт с надписью «Пете и Варе. Если меня нет дольше утра». На конверте было крошечное пятнышко, словно кто-то взял его пальцами, чуть испачканными в графите.

Петя открыл конверт аккуратно, как музейщик. Внутри лежала короткая записка, самая аккуратная из всех в этом доме: «Дети. Я не успел объяснить. Думаю, вы найдёте дневник. Если вы читаете это, значит, я ушёл туда, где обещают странное. Я вернусь. Если не вернусь, то верните меня. Для этого у вас есть компас. Он работает от ошибок. Простите. Люблю. А.»

– Он работает от ошибок, – повторила Варя тихо. – Это как? Мы должны…

– В дневнике, – сказал Петя. – Наверное, есть. Должно быть. Там у него был раздел «компас (пока без определений)».

Они вернулись к столу. Компас лежал там же. В дневнике нашёлся разворот, помеченный синим карандашом: «Компас. Принцип: нежелание мира быть ровным. Питание: малые отклонения. Запуск: случай. Никогда не…» Дальше шла клякса, потом приписка: «…не делайте всё правильно, если хочется остаться живыми». Рядом была нарисована рука, роняющая прибор, и подпись: «Не рекомендуется. Но, возможно…»

– Он что, шутит? – спросил Петя, но голос его был не злой, а растерянный.

– Он наш дядя: он всегда шутит, когда нервничает, – сказала Варя.

Петя аккуратно закрыл дневник, положил ладонь на обложку, как делают при клятвах, хотя он не знал, клялся ли он. И сказал:

– Ладно. Мы найдём. Мы всё прочитаем. Мы будем… – Он посмотрел на Варю и усмехнулся. – Мы будем во всём разбираться, но спокойно.

Глава 2

Ночью Петя долго не мог уснуть: из головы не выходили мысли о дяде и о том, куда он пропал. Ранним утром Петя и Варя спустились на пустую кухню в поисках завтрака. Они как раз нашли компот из вишни, когда щёлкнула калитка и по дорожке к крыльцу и поднялся дядя Аркадий.

– О! – сказал он. – Вы уже завтракали? Молодцы. Я тут… – Он замялся, будто в кармане запуталась нужная фраза. – Сходил в магазин за хлебом.

– За хлебом? – осторожно уточнил Петя.

– Да, но он почему-то закончился в магазине, – легко отмахнулся дядя. В голосе у него звучало то самое «ничего страшного». – У нас сегодня по плану показ ботинок-самозавязывателей, как и обещал.

Варя засияла. Петя кивнул, но глаз не отвёл: рукав у дяди чуть дрогнул у кисти, как у человека, который всю ночь держал в руках что-то тяжёлое. В его голове было недопонимание происходящего, но он решил, что это был лишь сон.

***

Мастерская, когда входишь в неё с хозяином, выглядит совсем не так, как без него. С дядей у каждого молотка внезапно появлялось имя («Иван», «Вторник», «Тутак»), а у каждой коробочки свой характер.

– Безопасные штуки справа, почти безопасные слева, – сказал дядя и провёл ладонью так, что в воздухе возникла невидимая граница, как мыльная плёнка. – Совсем небезопасных здесь нет. Я их… – он кашлянул, – перевёл в состояние раздумья.

Он показал пыльное, но гордое «Сито для огорода»: если его встряхнуть, оно мурлыкало и уговаривало сорняки «не обижаться, у каждого своя роль в этом мире». Продемонстрировал лупу, которая увеличивала только интересное, а скучное заботливо оставляла прежнего размера. Достал из ящика деревянную птицу; теперь у неё аккуратно шевелились веки. «Чтобы не пугать бабочек», – пояснил он.