Настроение жить

Геннадий Колодкин

Настроение жить

Настроение жить1

НАСТРОЕНИЕ ЖИТЬ

Короткий рассказ

Геннадий Колодкин

ПОДВОДНАЯ ЛОДКА В СТЕПЯХ УКРАИНЫ

Пролог

Старый Опанас никогда не видел моря. Он родился в степи, вырос в

степи и собирался умереть в степи, под бескрайним синим небом, которое

так похоже на море, только перевернутое. Всю свою жизнь он пас овец, слушал, как ветер поет в ковыле, и знал каждую балку, каждый курган в

окрестностях своего села. Но однажды утром, выйдя на крыльцо своей

хаты-мазанки, он увидел то, что заставило его усомниться в собственном

рассудке.

Там, где вчера колосилась пшеница, посреди золотого поля, лежала

она. Огромная, черная, хищная, как спящий кит, выброшенный на берег

неведомым штормом. Подводная лодка.

Глава 1: Незваный гость

Новость разнеслась по селу быстрее степного пожара. Сначала никто

не верил. Думали, Опанас перегрелся на солнце или выпил лишнего. Но

когда к полю потянулись первые смельчаки, их сомнения сменились

ошеломленным молчанием.

Лодка была настоящей. Изъеденная ржавчиной в одних местах, но

все еще сохранившая грозную мощь в других. На ее рубке виднелись

странные, выцветшие символы, а по всему корпусу шли ряды заклепок, похожих на шрамы. Она лежала с небольшим креном, глубоко вспахав

чернозем своей многотонной тушей. Вокруг не было ни следа – ни

огромной ямы, ни волока, ни признаков того, как она сюда попала. Она

просто была.

Председатель колхоза, Степан Петрович, человек практичный и

приземленный, долго ходил вокруг стального чудища, цокая языком.

— Ну и дела... — бормотал он. — Это ж сколько металлолома! На

три трактора хватит.

Но для большинства селян лодка была не просто грудой металла. Она

была чудом, знамением, чем-то из другого мира. Детишки, забыв про

страх, с восторгом лазали по ее гладкому, теплому от солнца боку. Бабы

шептались, что это кара небесная или, наоборот, божий дар. Мужики, собравшись в кружок, строили самые невероятные теории: от секретного

военного эксперимента до проделок инопланетян.

Молодой тракторист Тарас, парень с мечтательными глазами и

руками в мазуте, был очарован. Он часами просиживал у подножия лодки, прикасаясь к холодной стали. Он представлял себе глубины, которые она

бороздила, соленые штормы, которые она выдерживала, и безмолвный

1

бороздила, соленые штормы, которые она выдерживала, и безмолвный

Настроение жить1

мир, скрытый под толщей воды. Для него, никогда не покидавшего своей

степи, эта лодка была порталом в другую реальность.

Глава 2: Голос из глубины

Прошла неделя. Лодка стала местной достопримечательностью. К

ней приезжали из соседних сел, фотографировались, стучали по корпусу, пытаясь услышать эхо. Степан Петрович уже договаривался с райцентром

о кране, чтобы распилить «подарок судьбы» на металл.

Но однажды ночью Тарасу не спалось. Луна заливала степь

серебром, и черный силуэт лодки казался особенно таинственным.

Поддавшись внезапному порыву, он подошел к ней. В оглушительной

тишине степной ночи он вдруг услышал звук. Тихий, едва различимый

скрежет, доносившийся изнутри. А потом – слабый, прерывистый стук.

Сигнал SOS.

Сердце Тараса заколотилось. Там кто-то есть. Живой.

Он бросился в село, поднял на ноги мужиков. Сначала ему не

2

Он бросился в село, поднял на ноги мужиков. Сначала ему Н

н а

е строение жить1

поверили, но настойчивость парня сделала свое дело. Вооружившись

ломами и кувалдами, они вернулись к лодке. Приложив ухо к корпусу, они тоже услышали. Стук был отчаянным и слабым.

Работа закипела. Они пытались вскрыть люк на рубке, но тот был

задраен намертво. Часы шли, а стук становился все реже и слабее.

Отчаяние охватило людей. Они, жители суши, стояли перед стальной

гробницей, не в силах помочь тому, кто был заперт внутри.

И тогда старый Опанас, который все это время молча наблюдал, подошел к лодке. Он не пытался ломать люк. Он просто приложил к

металлу свою морщинистую ладонь и заговорил. Тихо, напевно, как он

говорил со своими овцами или с землей перед посевом. Он говорил о

степи, о запахе полыни, о крике ястреба в небе, о том, как солнце встает

над горизонтом, заливая мир золотом. Он говорил о жизни, которая была

здесь, снаружи.

И случилось невероятное. Скрежет внутри усилился, и с

оглушительным стоном, поддаваясь последнему усилию невидимой руки, верхний люк приоткрылся на пару сантиметров.

Глава 3: Капитан

Когда люк наконец откинули, из темного нутра лодки пахнуло

спертым воздухом, запахом машинного масла и соленой воды. На свет

выбрался человек. Он был худ, бледен, с ввалившимися глазами, в

которых плескалось безумие и безмерная усталость. На нем был

истлевший китель капитана, но какой страны и какого времени, понять

было невозможно.

Он ослепленно зажмурился от солнечного света, сделал несколько

шагов по палубе и рухнул на колени, зарываясь пальцами в сухую, пыльную землю украинского поля. Он плакал – беззвучно, сотрясаясь

всем телом.

Его звали Антон. Он был последним из экипажа. Он не знал, какой

сейчас год и как он здесь очутился. Последнее, что он помнил – это

приказ на экстренное погружение где-то в Северной Атлантике, рев

глубинных бомб, отказ систем и темнота. Бесконечная, давящая темнота и

тишина океанского дна. Он не знал, сколько он пробыл там – дни, годы, десятилетия? Время для него остановилось, превратившись в медленное

угасание в стальном гробу.

А потом, как он рассказал позже, его лодка вдруг тронулась. Не по

воде, а сквозь что-то иное. Сквозь саму ткань пространства и времени.

Она не плыла, а скользила через сны и воспоминания, пока не

остановилась, выброшенная на берег этого странного, пахнущего

чабрецом и солнцем океана.

Эпилог

Лодку не распилили. Она так и осталась стоять посреди поля, став

его неотъемлемой частью. Дети назвали ее «Ковчегом». Вокруг нее

3

его неотъемлемой частью. Дети назвали ее «Ковчегом». Вокруг нее

Настроение жить1

продолжала колоситься пшеница, а в ее тени пастухи прятались от

полуденного зноя. Она больше не была чужой. Она вросла в эту землю, как старый курган.

Капитан Антон остался в селе. Он долго привыкал к свету, к

открытым пространствам, к тишине, в которой не было давления водяной

толщи. Старый Опанас научил его отличать голоса степных птиц, а Тарас

показал, как управлять трактором. Иногда по ночам Антон приходил к

своей лодке, клал ладонь на ее холодный бок и долго стоял молча, прощаясь со своим прошлым и с теми, кто навсегда остался в глубине.

500 РУБЛЕЙ

Старый гробовщик Аркадий поправил очки и посмотрел на клиента

поверх бумаг. Клиент, мужчина средних лет в помятом пиджаке, нервно

теребил край стола.

— Пятьсот рублей, — повторил Аркадий, постукивая пальцем по

прайс-листу. — Это цена за костюм. Ткань — чистая синтетика, «вечная», как говорят в народе. Не мнется, не горит, не выцветает. Идеально для

того, чтобы лежать неподвижно.

— Пятьсот рублей, — эхом отозвался клиент. — А если… ну, если в

этом костюме его и похоронить? Сколько это будет стоить?

Аркадий медленно откинулся на спинку стула. В конторе пахло

лакированным деревом и сухими цветами. Он не удивился вопросу. Люди

часто спрашивали странные вещи, когда сталкивались с неизбежным.

— Видите ли, — начал он, понизив голос до доверительного шепота,

— похороны — это не только костюм. Это математика тишины.

Он взял чистый лист бумаги и начал выводить цифры.

— Костюм — пятьсот. Но мужчина в костюме — это уже не просто

одежда. Это «комплектация». Чтобы мужчина выглядел в этом костюме

достойно, нам понадобится рубашка. Еще сто пятьдесят. Галстук —

пятьдесят. Ботинки, которые не жмут, даже если он больше никогда не

сделает ни шагу — триста.

Клиент сглотнул.

— Итого — тысяча. Но это только «внешний вид». А дальше

начинается

самое

интересное.

Гроб.

Подушка.

Покрывало.

Транспортировка. Место на кладбище, которое сейчас стоит дороже, чем

квартира в центре города.

Аркадий обвел цифру «500» жирным кругом.

— Знаете, в чем ирония? — спросил он, глядя прямо в глаза

посетителю. — Костюм за пятьсот рублей — это единственная вещь, которая не потеряет в цене, когда он окажется в земле. Все остальное —

дерево, обивка, цветы — превратится в прах. А костюм останется. Он

будет сидеть на нем так же безупречно через десять, двадцать, пятьдесят

лет.

— Так сколько? — голос клиента дрогнул. — Итоговая сумма?

Аркадий отложил ручку и посмотрел в окно, где серый дождь

4

Аркадий отложил ручку и посмотрел в окно, где серый дождь

Настроение жить1

методично смывал пыль с надгробий.

— Если вы спрашиваете, сколько стоит похоронить мужчину в

костюме за пятьсот рублей, я отвечу так: это стоит ровно столько, сколько

вы готовы заплатить за то, чтобы он выглядел так, будто просто прилег

отдохнуть после долгого рабочего дня.

Он помолчал, а потом добавил:

— Но если честно, мой друг, цена не имеет значения. Потому что в

тот момент, когда вы застегнете последнюю пуговицу на этом дешевом

пиджаке, вы поймете: это не костюм стоит пятьсот рублей. Это жизнь, которая в нем была, стоила гораздо больше. А костюм… костюм — это

просто финальный аккорд.

Клиент молчал. В кабинете стало совсем тихо.

— Давайте оформим, — наконец сказал он, выкладывая на стол

пачку купюр. — Только… выберите тот, что потемнее. Чтобы не так

бросалось в глаза, что он из синтетики.

5

Настроение жить1

Аркадий кивнул, принимая деньги. Он знал: через неделю этот

костюм станет частью вечности, и никто, абсолютно никто, не спросит, сколько он стоил. В мире тишины цены не имеют значения.

ДУБ-ДУБОМ

Старый «Горизонт» в углу гостиной жалобно пищал, как раненый

сверчок, и показывал исключительно «снег» с редкими всполохами помех.

— Ну, сейчас мы тебя вылечим, — пробормотал дядя Толя, с

грохотом вываливая на ковер содержимое ящика с инструментами.

Он был «дуб-дубом» в электронике. Его познания ограничивались

умением вкрутить лампочку и забить гвоздь, но сегодня в нем проснулся

дух инженера-исследователя. Рядом на диване сидел я, с опаской

наблюдая, как Толя срывает заднюю крышку телевизора.

— Полез в телевизор, а сам дуб-дубом, — прокомментировал я, потягивая пиво. — Ты хоть вилку из розетки выдернул?

— Не учи отца икру метать! — отрезал Толя, ковыряясь отверткой в

недрах кинескопа. — Особенно хорошо ремонтировать, когда вообще не

соображаешь: лишние детали не мешают, потому что ты даже не знаешь, что они лишние.

Он ткнул отверткой в какой-то массивный конденсатор. Раздался

короткий, сухой треск, и по комнате поплыл запах озона и паленой

изоляции. Толя дернулся, как от удара током, но устоял.

— Ты чего? — напрягся я.

— Да так, — он вытер пот со лба, оставив на лице черную полосу от

сажи. — Почудилось. Слушай, а тут точно 220?

— Ну, в розетке 220.

— Э-э, нет, — Толя философски посмотрел на свои дрожащие

пальцы. — 220 убивает хуже, чем 380. 380 — это как удар кувалдой: бахнул, и ты в отключке, а 220 — это как змея. Она тебя кусает, держит, не отпускает, пока сердце не решит, что с него хватит.

— Ты где этого набрался? — спросил я, чувствуя, как волосы на

затылке начинают шевелиться.

— В гаражах мужики рассказывали, — авторитетно заявил он и

снова полез внутрь, на этот раз решив подкрутить что-то плоскогубцами.

— 380 — это вообще отдельная песня. 380 хуево с непривычки... Да и с

привычкой тоже хуево. Это как если бы тебя одновременно ударило током

и переехало поездом.

В этот момент телевизор издал звук, похожий на предсмертный хрип, и из него вырвался сноп искр, осветивший комнату ярче, чем люстра.

Толю отбросило на диван. В воздухе запахло палеными волосами и чем-то совсем нехорошим.

— Живой? — спросил я, не вставая с кресла.

Толя лежал, глядя в потолок, и его правая рука ритмично

подергивалась.

6

Настроение жить1

— Живой, — прохрипел он. — Но, кажется, я теперь знаю, как

работает кинескоп.

— И как?

— Через жопу, — ответил он, пытаясь сесть. — И, кажется, я только

что починил его окончательно.

Телевизор в углу тихонько дымился, окончательно перейдя в

состояние «кирпич».

— Зато, — добавил Толя, глядя на свои обугленные плоскогубцы, —

теперь мы точно знаем, что 220 — это не шутки. А 380 я проверять не

буду. Даже если очень попросишь.

НИЖНИЙ ЧИР

Солнце над Нижним Чиром стояло в зените, припекало так, что даже

кузнечики в пожухлой траве притихли. Я сидел на пригорке, лениво

помахивая хворостиной, а мой мерин, старый Буян, мирно щипал осоку у

самой кромки воды. Река здесь была тихая, омуты глубокие, заросшие

7

самой кромки воды. Река здесь была тихая, омуты глубокие, заросшН

и а

е строение жить1

кувшинками — самое место для всякой нечисти и крупной рыбы.

Я решил подойти к воде, чтобы умыться. Сделал шаг, другой, и вдруг

земля под правой ногой предательски ухнула. Я провалился по колено в

какую-то нору, скрытую густым илом и корнями ивы.

И тут началось.

Вместо мягкого ила я почувствовал нечто холодное, скользкое и

невероятно сильное. Что-то сжало мою лодыжку, как стальными тисками.

Я дернулся, но меня потянуло вниз, в черную глубину ямы. Сердце ушло

в пятки: сом! Да какой! Огромный, голодный, он, видимо, засел в этой

норе, поджидая добычу покрупнее лягушки.

— Ах ты, гад! — взревел я, чувствуя, как меня неумолимо затягивает

в мутную воду.

Я понял: если уйду под воду, не выберусь. В панике я выбросил руку

вперед и намертво вцепился в гриву Буяна, который как раз подошел

попить. Конь, почувствовав рывок, испугался, всхрапнул и рванул с

места, как ужаленный.

Раздался чавкающий звук, будто кто-то выдернул огромную пробку

из бутылки. Буян тянул меня, я тянул сома, а сом, не желая отпускать

свою добычу, вцепился в мою ногу так, что зубы, как иглы, вошли в сапог.

Мы вылетели на берег, как снаряд. Я рухнул в траву, а следом за

мной, извиваясь и хлопая мощным хвостом, на сушу вывалился он.

Огромный, черный, с усами, как у старого казака, и глазами, полными

первобытной ярости.

8

Настроение жить1

Я вскочил, схватил увесистую корягу, что валялась неподалеку, и —

будь что будет — огрел его по голове. Сом обмяк.

Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на это чудовище. Он был длинный, как бревно, и тяжелый, как мешок с зерном. Когда я взвалил его на плечо, чтобы дотащить до телеги, хвост его волочился по земле, оставляя

глубокую борозду в пыли.

Дома, когда мы его взвесили на безмене, стрелка замерла на отметке

32 килограмма. Я присмотрелся, поправил очки, прищурился:

— Нет, — сказал я жене, которая с ужасом смотрела на рыбину. — 32

килограмма и 800 граммов. Ни граммом меньше.

Вечером, когда уха уже булькала в котле, я сидел на крыльце и

потирал ногу, на которой остались глубокие следы от зубов. Сом был

голоден, это точно. На коня он побоялся пасть разевать — почуял, что тот

не по зубам, — а вот меня решил прибрать к рукам. Да только не на того

напал.

Нижний Чир — река суровая. Тут либо ты, либо тебя. В тот день я

9

Нижний Чир — река суровая. Тут либо ты, либо тебя. В тот ден Н

ь а

я строение жить1

оказался проворнее.

КЛИЧКИ

Старый Лорд — облезлый, но гордый пес, который когда-то

принадлежал профессору, — лежал на крыльце и наблюдал за суетой.

Рядом, почесывая бок, примостился Лысый. Это был местный авторитет, бывший боксер, который потерял волосы после неудачной аварии, но не

потерял хватку.

— Дрон, ты опять свои железки таскаешь? — пробасил Лысый, глядя, как паренек с вечно перепачканными в масле руками волочет

старый системный блок.

Дрон лишь отмахнулся. Его прозвали так за то, что он мог часами

сидеть неподвижно, уставившись в монитор, как зависший в воздухе

аппарат.

На скамейке, как всегда, ворковали Маняня и Манюня. Две

10

На скамейке, как всегда, ворковали Маняня и Манюня.

Н

Дв а

е строение жить1

неразлучные подружки, которые всегда одевались в розовое и постоянно

жевали жвачку. Их голоса сливались в один бесконечный поток сплетен.

— О, Баран идет! — хихикнула Маняня.

К ним, упрямо опустив голову, шел Диман. Его прозвали Бараном за

то, что если он что-то решил, переубедить его было невозможно. Рядом с

ним семенил Малыш — самый высокий парень в районе, чье прозвище

было ироничной насмешкой над его двухметровым ростом.

В углу двора, у гаражей, раздался звонкий смех. Это Кнопа —

крошечная девчонка с огромными глазами — пыталась поймать Бондика.

Бондик был местным сорванцом, который вечно попадал в переделки, как

тот самый агент 007, только в масштабах детской площадки.

— Чиник, не лезь в лужу! — крикнул Карась, вытирая руки о штаны.

Карась был рыбаком до мозга костей, даже в асфальте умудрялся искать

«клевые места». Чиник, маленький мальчик, который вечно что-то чинил

— от сломанных игрушек до соседских велосипедов, — послушно

отступил.

Вдруг из-за угла выскочил Ушак. Его огромные оттопыренные уши

ловили каждый шорох в радиусе километра.

— Виля идет! — крикнул он.

Виля, местный стиляга, который всегда вилял бедрами и умудрялся

выкрутиться из любой ситуации, появился в проходе, поправляя воротник.

— А где Лис? — спросил Бычок, мощный парень с бычьей шеей, который всегда стоял на страже спокойствия.

— Луиз его позвал, — ответил Репей.

Репей был человеком, который «прилипал» к любой компании и знал

всё обо всех. Луиз — загадочный парень с французскими манерами, который непонятно как оказался в этом дворе, — всегда держал Лисa при

себе. Лис был хитрым, рыжим и всегда знал, где достать лучшие семечки

в районе.

— А Коча? — спросил кто-то из толпы.

— Коча спит, — отозвался Лысый. — Он сегодня всю ночь капусту

на рынке разгружал.

Двор затих. Солнце садилось, окрашивая серые стены в золотой цвет.

Здесь, среди Баранов, Карасей и Лысых, каждый был на своем месте. Это

была странная, шумная, но удивительно дружная семья, где клички

значили гораздо больше, чем просто имена.

Лорд поднял голову, зевнул и закрыл глаза. Завтра будет новый день, и каждый из них снова выйдет на свою «смену» в этом маленьком, уютном мире.

ДВЕ ШАПКИ

Завод ЖБИ жил своей привычной, гулкой жизнью. Здесь всегда

пахло сырой цементной пылью, мазутом и дешевым табаком. В огромном

цеху, где под потолком медленно ползали мостовые краны, люди казались

мелкими муравьями, суетящимися среди бетонных форм.

11

Настроение жить1

Петрович, старый крановщик с вечно красными от недосыпа глазами, сидел в своей кабине, глядя вниз. Внизу, у ворот, крутился рыжий пес —

местный бродяга, который уже неделю ошивался возле столовой.

— Иди сюда, дурачок, — пробормотал Петрович, доставая из

кармана засаленной куртки кусок пирожка с ливером.

Пес, почуяв запах, недоверчиво дернул ухом, но голод взял свое. Он

осторожно подошел к открытым воротам цеха. Петрович спустился по

лестнице, причмокивая губами. Собака, виляя хвостом, подошла ближе. В

этот момент из тени вышел второй рабочий, молодой парень с пустыми

глазами. В руках у него был тонкий, прочный кожаный ремень.

Все произошло буднично, без лишней суеты. Петрович ловко

накинул петлю на шею пса, пока тот жадно жевал брошенный пирожок.

Собака даже не успела взвизгнуть — ее рывком подтянули к крюку

тельфера.

— Давай, — коротко бросил Петрович.

Парень нажал кнопку. Стальной трос натянулся, как струна. Пес

дернулся, захрипел, но хватка была мертвой. Через пару минут все

стихло. Петрович отвернулся, закуривая папиросу, глядя, как в дальнем

углу цеха, за штабелями плит, начинается «работа».

12

Настроение жить1

Там, на бетонном полу, лежал расстеленный кусок брезента. Парень, не теряя времени, сделал аккуратный надрез на лапе. В ход пошел шланг

с компрессора, который обычно использовали для продувки форм.

Сжатый воздух с шипением ворвался под кожу. Шкурка надулась, натянулась, отделяясь от мышц с влажным хлюпающим звуком. Еще пара

движений ножом, и туша, освобожденная от своего «пальто», вывалилась

на брезент, как из чехла.

— Чисто, — сказал парень, вытирая руки ветошью.

Петрович подошел, оценивающе потрогал мех. Густой, зимний, с

хорошим подшерстком.

— Две шапки выйдет, — кивнул он. — Если с умом кроить.

Вечером, в подсобке, они уже вовсю работали. На столе лежали

куски старой, потертой замши — остатки списанной куртки сварщика.

Это была идеальная основа: прочная, не продуваемая. Мех пришивали к

замшевым вставкам, ловко маскируя швы.

— На рынке за такую триста, а то и четыреста рублей дадут, —

13

— На рынке за такую триста, а то и четыреста рублей дадут, На

— строение жить1

рассуждал Петрович, натягивая готовую шапку на болванку. — Люди

сейчас бедные, им тепло нужно, а не вопросы задавать.

За окном цеха выл ветер, заметая снегом бетонные плиты. Завод

ЖБИ продолжал гудеть, перемалывая в своих жерновах жизни — и

людей, и тех, кто просто хотел поесть пирожка.

ПУТЕШЕСТВИЕ СЛОНА В ЖОПУ ТАРАКАНА

Пролог

Слон по имени Борис был не таким, как все. В то время как его

сородичи в саванне обсуждали погоду, качество арахиса и миграционные

маршруты, Бориса терзали экзистенциальные вопросы. «Что есть

реальность? — думал он, задумчиво шевеля хоботом. — И что находится

за её пределами?»

Однажды, медитируя у пересохшего ручья, он встретил Таракана по

имени Геннадий. Геннадий был прожжённым циником и философом-постмодернистом. Он повидал всё: от кухонных крошек до ядерной зимы