Полная версия
В воскресенье утром я открыл роман с самого начала. Первая страница была абсолютно белой. На ней не осталось ни названия книги, ни имени автора, ни номера страницы. Только чистая бумага, на которой, казалось, никогда ничего не было написано.
Глава 3
После того воскресного утра я больше не открывал роман. Он продолжал лежать на журнальном столике, а закладка по-прежнему торчала между страницами, словно приглашала продолжить чтение. Несколько раз я проходил мимо книги, брал её в руки и почти сразу ставил обратно. Мне казалось, что стоит открыть её ещё раз, и белых страниц станет больше. Это ощущение было настолько нелепым, что я сам не решался признаться себе в нём. Тем не менее именно оно заставило меня впервые задуматься не о книге, а о самом тексте.
В тот же день я достал с полки старый дневник. Несколько лет назад я почти ежедневно записывал туда всё подряд: поездки, встречи, случайные мысли, смешные разговоры и планы, которые давно перестали иметь значение. Если происходящее связано только с книгами, дневник должен был остаться прежним. Я открыл его на первых страницах и сразу почувствовал неприятный холод где-то под рёбрами. Самые ранние записи стали едва различимыми. Чернила не растеклись и не выцвели от времени. Они просто потеряли насыщенность, словно кто-то осторожно стирал их слой за слоем. Следующие страницы выглядели лучше, а последние записи оставались совершенно обычными.
Я не спал почти всю ночь. По квартире были разложены книги, тетради, блокноты и старые документы. Я открывал их один за другим, пытаясь найти хоть что-то, что не изменилось. Чем старше была запись, тем слабее становились буквы. Это правило повторялось с пугающей точностью. Старые письма превратились в набор бледных пятен, школьные тетради выглядели так, будто в них никогда ничего не писали, а на нескольких открытках исчезли поздравления, оставив только пожелтевшую бумагу и чужие подписи без единого обращения. Мне хотелось поверить, что всё это вызвано каким-то химическим процессом, но подобное объяснение переставало иметь смысл с каждой новой находкой.
На следующий день я снял с верхней полки старый семейный альбом. Он доставался оттуда не чаще одного раза в год, обычно в праздники, когда родители приезжали в гости и начинали вспоминать давно прошедшие годы. Первые фотографии выглядели совершенно нормально. Я успел даже облегчённо выдохнуть, решив, что хотя бы снимки не затронуты этой странной болезнью памяти. Потом перевернул ещё несколько страниц и замер. На фотографии, где отец держал на руках маленького мальчика в красной куртке, руки остались поднятыми так, будто он действительно кого-то обнимал. Только самого ребёнка больше не было. За спиной отца виднелся тот же двор, те же качели и та же облезлая скамейка, но между его руками теперь находился лишь пустой участок снимка.
Я перелистывал альбом всё быстрее, почти не замечая, как начинают дрожать пальцы. На одной фотографии родители стояли возле школьной линейки и улыбались в объектив, хотя раньше между ними стоял я с огромным букетом гладиолусов. На другой отец сидел на берегу озера, вытянув руку так, словно собирался помочь кому-то выбраться из воды. На следующем снимке за праздничным столом один стул оказался пустым, хотя я прекрасно помнил, что тогда отмечали мой десятый день рождения. Фотографии не были испорчены. Они выглядели так естественно, что любой человек решил бы, будто именно такими они и были всегда. Лишь моя память отчаянно сопротивлялась увиденному.
Вечером я поехал к родителям, не предупредив их заранее. Дорогу почти не запомнил. Всё время перед глазами стояли фотографии, на которых исчезло моё детство, а вместе с ним исчезали десятки самых обычных воспоминаний. Мать открыла дверь почти сразу. Она долго смотрела на меня, словно пыталась понять, зачем незнакомый человек стоит на лестничной площадке. Потом вежливо улыбнулась и спросила, кого я ищу.
— Мам... — только и смог произнести я.
Улыбка медленно исчезла с её лица.
Она покачала головой.
— Простите, молодой человек. Кажется, вы ошиблись квартирой.
Я хотел что-то ответить, назвать своё имя, напомнить ей о фотографиях, о доме, о старом саде, где мы каждое лето собирали яблоки. Но слова вдруг показались бессмысленными. Если исчезли записи, то, возможно, вместе с ними исчезало и всё, что эти записи когда-то подтверждали. Мать ещё несколько секунд смотрела на меня с той осторожной вежливостью, с какой смотрят на случайных прохожих, после чего тихо закрыла дверь.
Я остался один на лестничной площадке. И впервые за всё это время понял, что исчезают не книги. Исчезаю я.
Глава 4
Возвращаясь домой, я всё время пытался вспомнить лицо матери таким, каким видел его ещё утром. Память сопротивлялась. Некоторые детали оставались удивительно чёткими: её привычка поправлять волосы, запах духов, старая кружка с отколотой ручкой, из которой она всегда пила чай. Но чем сильнее я старался удержать эти воспоминания, тем быстрее они распадались на отдельные фрагменты. Мне впервые пришло в голову, что исчезают не только записи и фотографии. Исчезает сама возможность что-либо помнить. Если завтра я забуду собственное имя, кто сможет доказать, что оно вообще существовало?
На работе меня встретили так, как встречают случайного посетителя. Девушка за стойкой регистрации вежливо спросила, к кому я пришёл, хотя ещё вчера здоровалась со мной по имени. Мой пропуск не открывал турникет. Начальник долго смотрел на экран компьютера, потом извинился и сказал, что, вероятно, произошла какая-то ошибка, потому что сотрудника с такими данными в компании никогда не было. Я показал паспорт, но он только нахмурился. Документ выглядел настоящим, однако внутри не оказалось ни фотографии, ни записей. Плотные страницы были совершенно чистыми, словно типография по какой-то причине выпустила недоделанную книжку.
Весь оставшийся день я провёл, переходя из одного учреждения в другое. В банке не существовало моего счёта. Оператор мобильной связи сообщил, что номер никогда не регистрировался. В поликлинике не нашли медицинской карты. Каждый разговор заканчивался одинаково: люди сохраняли спокойствие, пытались помочь, искренне не понимая, почему незнакомый человек так настойчиво ищет следы собственной жизни. Никто не смеялся, не обвинял меня во лжи и не вызывал охрану. Именно эта обычная человеческая вежливость пугала сильнее всего. Мир не отвергал меня. Мир просто не находил для меня места.
Когда я открыл дверь квартиры, меня встретила непривычная пустота. Несколько книжных полок исчезли. На их месте светлели прямоугольники обоев, которые много лет не видели солнечного света. Любимое кресло пропало, будто его никогда не покупали. На журнальном столике больше не стояла кружка с засохшими следами чая, а фотографии со стен исчезли вместе с рамками. Комната выглядела так, словно в ней давно никто не жил и лишь по странной случайности забыли закрыть окно. Среди этой пустоты уцелела только одна книга. Она лежала ровно там же, где я оставил её несколько дней назад, а между страниц по-прежнему выглядывала старая картонная закладка.
Я сел на пол рядом со столиком и долго смотрел на книгу, не решаясь прикоснуться к ней. В какой-то момент мне стало безразлично, что произойдёт дальше. Если всё вокруг исчезало вместе с моим прошлым, то единственный ответ оставался внутри этих страниц. Я открыл книгу почти наугад. Белые листы медленно шелестели один за другим. Ни названия, ни автора, ни единой буквы. Только в самом конце сохранилась последняя страница.
На ней была напечатана одна строка.
«Книга дочитана.»
Я перечитал её несколько раз, будто надеялся обнаружить ещё хоть одно слово, скрытое между буквами. Потом поднял взгляд, и мне вдруг показалось, что квартира стала немного светлее. Исчезли звуки улицы, перестали тикать настенные часы, пропало ощущение собственного дыхания. Я опустил глаза обратно на страницу. Она была пустой.
— Просторная квартира, — сказал риелтор, открывая дверь. — Район тихий, соседи спокойные. Документы в полном порядке. Честно говоря, вариант удачный. Здесь уже очень давно никто не жил.
Молодая пара медленно прошла по комнатам. Девушка заглянула на кухню, мужчина остановился возле окна, оценивая вид во двор. В гостиной почти не было мебели. Только на низком журнальном столике лежала толстая книга в тёмном переплёте, будто кто-то забыл её перед переездом.
— Странно, — сказал мужчина, беря книгу в руки. — Пустая…
Он перелистал несколько страниц.
Между ними лежала старая картонная закладка.
— Наверное, оставим? — спросила девушка.
— Конечно. Всё равно никому не нужна.
Он машинально вложил закладку между страниц, закрыл книгу и положил её обратно на стол.
Последний пассажир
Глава 1
Когда я устраивался на работу, меня сразу предупредили, что до предприятия добираться неудобно. Завод находился далеко за городом, среди складов, ремонтных ангаров и бесконечных бетонных площадок, где днём грохотали погрузчики, а ночью ветер свободно гулял между металлическими заборами. Личного автомобиля у меня не было, поэтому вопрос с дорогой решился сам собой. После каждой смены рабочих развозил служебный автобус. Он приезжал к проходной всегда в одно и то же время, ждал несколько минут, пока люди переоденутся, и отправлялся в город по единственному маршруту. За три года этот автобус стал такой же частью моей жизни, как рабочая форма или пропуск с фотографией.
Внутри всё давно стало привычным. Одни садились ближе к водителю, потому что любили поговорить о новостях или пожаловаться на начальство. Другие сразу занимали задние сиденья и почти всю дорогу спали. Несколько человек неизменно курили перед посадкой, из-за чего в салон вместе с ними попадал запах дешёвого табака и мокрой спецодежды. Я обычно выбирал место возле окна примерно посередине автобуса, доставал телефон и молча смотрел, как за стеклом исчезают заводские корпуса. Почти никто специально не запоминал лица остальных, но через несколько лет начинаешь узнавать человека не по имени, а по походке, голосу, привычке кашлять или ставить сумку себе под ноги.
Водителя звали Николай Петрович. На вид ему было около шестидесяти. Он редко вступал в разговоры и никогда не включал радио, хотя многие просили поставить хоть какую-нибудь музыку. Пока пассажиры спорили между собой или обсуждали прошедшую смену, он спокойно вёл автобус, не отвлекаясь на чужие разговоры. Иногда кто-нибудь здоровался с ним при входе, иногда благодарил на выходе, но чаще всего люди проходили мимо, словно водитель был такой же деталью автобуса, как руль или зеркало. Кажется, его это совершенно устраивало.
Однажды вечером, уже в конце рабочей недели, я заметил, что в автобусе не хватает сварщика Вити. Мы никогда особенно не общались, но он ездил этим маршрутом дольше меня, всегда занимал одно и то же место у заднего окна и каждую пятницу рассказывал одну и ту же историю о том, что обязательно уволится после отпуска. Кто-то из мужчин спросил, куда он пропал, пока автобус ещё стоял возле проходной. Николай Петрович посмотрел вперёд, будто вопрос вообще не относился к нему, и спокойно ответил, что Витя уволился. На этом разговор закончился. Никто не стал ничего уточнять, потому что люди действительно увольняются каждый день, особенно на таких предприятиях.
На следующей неделе место Вити занял новый парень. Он выглядел совсем молодым, всё время оглядывался по сторонам и держал на коленях новенькую каску, словно боялся её испачкать. Несколько человек пытались разговорить его, спрашивали, откуда он приехал и сколько ему обещали платить, но он отвечал коротко и быстро замолкал. Автобус снова стал выглядеть привычно, будто пустое место всего лишь ненадолго освободилось. Я поймал себя на мысли, что уже почти перестал вспоминать Витю. Наверное, так происходит с любым коллективом: человек исчезает, а через несколько дней жизнь незаметно занимает освободившееся место.
Через три дня в автобус не пришёл Сергей, электрик из соседнего цеха. Его отсутствие я заметил случайно, потому что каждое утро и каждый вечер он заходил последним, громко здоровался со всеми и обязательно спорил с кем-нибудь по дороге. В этот раз двери закрылись без него. Кто-то спросил, не заболел ли он. Николай Петрович, не оборачиваясь, тихо сказал:
— Уволился.
Больше никто ничего не спросил. Но почему-то именно в этот момент мне впервые стало немного не по себе.
Глава 2
В тот вечер я долго не мог понять, почему обычный разговор так засел у меня в голове. За годы работы я видел десятки людей, которые увольнялись, приходили, снова уходили или переводились в другие цеха. На большом предприятии текучка считалась почти нормой, особенно среди тех, кто не выдерживал тяжёлых смен или находил место с зарплатой немного выше. Логика подсказывала, что ничего необычного не происходит. И всё же, ложась спать, я неожиданно поймал себя на мысли, что пытаюсь вспомнить лица Вити и Сергея, словно боялся однажды обнаружить, что уже не смогу этого сделать.
Следующие несколько дней автобус снова был полон. Новые рабочие постепенно занимали свободные места, знакомились с коллективом, жаловались на ранние подъёмы и длинные смены. Всё выглядело так, будто жизнь просто продолжала двигаться вперёд, не задерживаясь ни на одном человеке. Иногда я замечал, что машинально считаю пассажиров, хотя раньше никогда этого не делал. Потом ловил себя на этом и чувствовал неловкость, словно занимался чем-то глупым. Мне не хотелось искать закономерности там, где их, скорее всего, не существовало.
Через неделю в автобусе снова освободилось место. На этот раз не пришёл мужчина из склада готовой продукции. Я даже не знал, как его зовут, но хорошо помнил его привычку всю дорогу читать газету, которую он складывал с такой аккуратностью, будто собирался пользоваться ею ещё много лет. Один из кладовщиков удивлённо спросил, не заболел ли тот. Николай Петрович ответил привычным спокойным голосом:
— Уволился.
Разговор продолжался ещё несколько минут, но уже совсем о другом. Кто-то начал обсуждать стоимость бензина, кто-то вспомнил про предстоящий ремонт в одном из цехов, а я неожиданно понял, что почти никто не задержался на этой новости дольше нескольких секунд. Будто человек не ушёл из коллектива, а просто не вышел сегодня в смену.
Постепенно я начал замечать странную привычку. Каждый вечер, подходя к автобусу, я первым делом смотрел не на свободные места, а на лица людей. Не потому, что кого-то искал. Скорее потому, что хотел убедиться: сегодня все на месте. Если автобус оказывался полным, внутри становилось спокойнее. Если же взгляд сразу натыкался на пустующее сиденье, настроение незаметно портилось ещё до того, как кто-нибудь успевал задать вопрос. Я ни разу не рассказал об этом жене брата, с которой иногда созванивался по выходным, и тем более не собирался обсуждать такие мысли с коллегами. Со стороны это выглядело бы смешно.
Однажды после смены дождь лил так сильно, что все почти бегом забирались в автобус. Люди стряхивали воду с курток, громко ругались на погоду и спорили, сколько ещё продлится ливень. Пока пассажиры рассаживались по местам, я заметил, что рядом с моим привычным сиденьем осталось свободное кресло. Обычно там сидел невысокий мужчина из механического участка. Мы почти никогда не разговаривали, но каждый вечер молча кивали друг другу, когда автобус трогался с места. Я оглядел салон, ожидая, что он вот-вот войдёт последним, однако двери уже закрывались.
Кто-то с передних рядов спросил:
— А Игорь где?
Николай Петрович не ответил сразу. Он медленно включил передачу, вывел автобус с территории завода и только потом негромко произнёс:
— Уволился.
Я посмотрел в окно. По стеклу медленно стекали дождевые капли, и отражение салона расплывалось среди вечерних огней. В какой-то момент мне показалось, что автобус стал заметно тише, хотя люди продолжали разговаривать почти так же, как всегда. Наверное, изменился не автобус. Наверное, изменился я.
Глава 3
После истории с Игорем я перестал садиться на своё привычное место. Не потому, что оно чем-то отличалось от остальных, а потому, что рядом с ним слишком часто оказывались пустые кресла. Сначала я пересел ближе к выходу, потом несколько дней ездил впереди, почти за спиной водителя, а потом снова вернулся в середину салона. Очень быстро выяснилось, что место не имело никакого значения. Пустые сиденья всё равно появлялись. Иногда впереди, иногда сзади, иногда через проход. И каждый раз кто-нибудь обязательно задавал один и тот же вопрос, на который уже заранее существовал один и тот же ответ.
Шли недели. Предприятие продолжало работать так, словно ничего необычного не происходило. Новые рабочие быстро осваивались, начинали шутить, жаловаться на начальство и спорить о зарплате, а потом однажды просто переставали приходить. Старые лица исчезали, новые занимали их места, и автобус жил своей размеренной жизнью. Я всё чаще ловил себя на том, что уже не слушаю разговоры в салоне. Вместо этого я машинально пересчитывал людей, хотя сам не смог бы объяснить, зачем это делаю. Если число совпадало с тем, которое ожидал увидеть, становилось немного легче. Если нет, остаток дороги проходил в неприятном напряжении.
Николай Петрович почти не изменился. Он по-прежнему здоровался коротким кивком, не включал радио и вёл автобус так же спокойно, как в первый день, когда я его увидел. Только теперь мне стало казаться, что он выглядит значительно старше своих лет. Лицо осунулось, под глазами залегли тёмные круги, а во время остановок он всё чаще сидел неподвижно, положив руки на руль, будто собирался с силами перед следующей дорогой. Иногда, пока последние пассажиры выходили из автобуса, он доставал из кармана пачку сигарет, долго смотрел на неё и убирал обратно, так и не закурив. Это были такие мелочи, на которые раньше никто не обращал внимания, но теперь я замечал их почти каждый вечер.
Однажды после смены автобус оказался непривычно пустым. Несколько человек ушли в отпуск, часть рабочих оставили на ночную смену, кто-то заболел, и в салоне было не больше десяти пассажиров. Пространство, которое раньше казалось тесным, вдруг стало огромным. Любой разговор звучал отчётливее обычного, а двигатель было слышно так, будто кроме него не существовало никаких других звуков. Я неожиданно понял, что мне не нравится эта тишина. Полный автобус почему-то казался безопаснее.
На следующей неделе людей стало ещё меньше. Новичков больше не присылали, а свободных мест становилось всё больше. Никто не жаловался, не строил догадок и не обсуждал происходящее. Складывалось ощущение, что только я один обращаю на это внимание. Несколько раз мне хотелось спросить кого-нибудь, не кажется ли ему всё это странным, но каждый раз я представлял, как глупо прозвучит такой вопрос. Что именно я собирался сказать? Что на предприятии слишком часто увольняются люди? Любой только пожал бы плечами и посоветовал меньше думать после смены.
В тот вечер автобус почти опустел ещё до того, как мы выехали из промышленной зоны. На первых остановках вышли сразу несколько человек. Потом ещё двое. Я сидел у окна и смотрел, как за стеклом исчезают знакомые улицы, пока не почувствовал странное ощущение пустоты вокруг себя. Подняв голову, я медленно оглядел салон.
Кроме меня больше никого не было. Николай Петрович продолжал молча вести автобус, не меняя скорости и не оборачиваясь. Я посмотрел на часы, потом на знакомую дорогу за окном и неожиданно понял, что до моей остановки оставалось не больше пяти минут.
Впервые за три года я ехал домой последним пассажиром.
Глава 4
Я посмотрел на часы ещё раз. До моей остановки действительно оставалось совсем немного. Этот маршрут я знал почти наизусть и мог определить место даже с закрытыми глазами. После старого моста автобус всегда проезжал заправку, затем небольшой рынок, а ещё через пару минут останавливался возле перекрёстка, где я выходил каждый рабочий день. За три года не изменилось почти ничего. Иногда ремонтировали дорогу, иногда перекладывали асфальт, но сам маршрут оставался прежним. Именно поэтому, когда за окном мелькнула знакомая остановка и автобус даже не начал притормаживать, я сразу понял, что произошло что-то не так.
Сначала я решил, что Николай Петрович просто задумался. Такое случается с каждым водителем, особенно после тяжёлой смены. Я поднялся со своего места, подошёл ближе и спокойно сказал, что мы проехали мою остановку. Николай Петрович не ответил сразу. Его руки по-прежнему крепко держали руль, а взгляд был прикован к дороге. Лишь через несколько секунд он тихо произнёс одно короткое слово.
— Нет.
Я замолчал. Не потому, что испугался, а потому, что не понял смысла этого ответа. Впереди уже не было ни домов, ни магазинов, ни освещённых улиц. Автобус продолжал ехать по пустой дороге, уходившей в темноту. Я снова посмотрел в окно, пытаясь найти хоть что-нибудь знакомое, но за стеклом мелькали только редкие деревья и дорожные столбы. Телефон показывал полное отсутствие связи. Никогда раньше на этом участке маршрута такого не случалось.
Минут через десять автобус начал сбрасывать скорость. Впереди появилась небольшая остановка с потускневшим навесом и старой деревянной скамейкой. Ни домов, ни фонарей, ни каких-либо признаков жизни вокруг не было. Двери открылись с привычным шипением, словно мы приехали на самую обычную конечную остановку. Николай Петрович продолжал смотреть прямо перед собой.
— Конечная, — сказал он.
Я не сразу вышел. Несколько секунд просто стоял возле дверей, ожидая, что он сейчас повернётся, объяснит, что произошла какая-то ошибка, или хотя бы посмотрит мне в глаза. Но этого не произошло. Я спустился на мокрый асфальт, сделал несколько шагов в сторону и обернулся. Двери уже закрывались. Автобус медленно тронулся с места, развернулся на пустой площадке и исчез за поворотом, оставив после себя только затихающий шум двигателя.
На следующее утро начальник транспортного участка встретил Николая Петровича возле гаражей. Он держал в руках журнал с маршрутными листами и выглядел недовольным. До начала смены оставалось несколько минут, рабочие постепенно собирались у проходной, а механик уже торопил водителей выезжать.
— Слушай, — спросил начальник, перелистывая страницы журнала. — А где новенький? Который три года назад устроился в механический цех. Сегодня в смену не вышел.
Николай Петрович долго молчал. Потом поставил подпись в журнале, закрыл его и устало ответил:
— Уволился.
Сырьё
Глава 1
Будильник прозвенел в половине шестого, но я проснулся раньше. Последние несколько дней сон был беспокойным, хотя причин для этого вроде бы не существовало. Сегодня был мой первый рабочий день на новом месте. После двух месяцев безработицы мне наконец удалось устроиться на мясокомбинат, и зарплата там обещала быть почти вдвое выше той, что я получал раньше. Я лежал в темноте, прислушиваясь к ровному дыханию жены и тихому сопению дочери за стеной, и думал только об одном: если всё получится, через пару месяцев мы перестанем считать деньги до следующей зарплаты.
На кухне уже горел свет. Лена стояла у плиты в старом домашнем халате и наливала чай в две большие кружки. На столе лежала половина батона, масло и палка самой дешёвой докторской колбасы, которую мы покупали почти каждую неделю. Наша дочь Катя сонно сидела на стуле, болтая ногами, и без особого желания ковыряла вилкой тонкий ломтик колбасы, лежавший на хлебе. Она сморщила нос, посмотрела сначала на меня, потом на мать и недовольно сказала, что снова не хочет есть колбасу. Я рассмеялся, сел рядом и потрепал её по волосам. Сказал, что нужно немного потерпеть, а когда папа получит первую зарплату, мы обязательно купим что-нибудь вкуснее. Катя серьёзно кивнула, словно заключала со мной важный договор, и всё-таки откусила маленький кусочек бутерброда.
Лена улыбнулась, но в её улыбке чувствовалась усталость. Она уже несколько месяцев тянула почти все расходы на себе и ни разу не упрекнула меня в том, что поиски новой работы затянулись. Только сегодня, когда я начал собираться, она тихо сказала, чтобы я берёг руки. Я удивился, а она пожала плечами и объяснила, что её двоюродный брат когда-то работал на мясокомбинате и после каждой смены приходил домой с глубокими порезами, будто ножи сами находили пальцы. Я ответил, что справлюсь, хотя никогда раньше не работал мясником. На самом деле меня самого пугала эта мысль, но вслух я этого не сказал.
Мясокомбинат оказался гораздо больше, чем я представлял. Несколько длинных серых корпусов соединялись крытыми переходами, над которыми клубился пар, а вокруг без остановки ездили грузовики с логотипом предприятия. Уже возле проходной в нос ударил тяжёлый запах сырого мяса, горячей воды, моющих средств и чего-то металлического, похожего на запах старой монеты, которую долго держали в мокрой ладони. Через несколько минут этот запах перестал казаться чужим и словно прилип к одежде. Мне выдали шкафчик, белый халат, резиновый фартук, высокие сапоги и длинные защитные перчатки. Бригадир по имени Виктор сказал, что привыкну быстро, потому что человек привыкает почти ко всему.
