Кавказский муж. Право первой ночи

Моргана Редж

Кавказский муж. Право первой ночи

Глава 1.

Салима

Воздух в гостиной густой и сладкий, как прокисший сироп. От аромата дорогих восточных сладостей, разложенных в хрустальных вазах на низком столике, слегка першит в горле. Я сижу на жестком диване, впиваясь пальцами в шёлковую обивку, и стараюсь дышать реже. Мой взгляд прикован к узору на ковре – замысловатым переплетениям линий, которые ведут в никуда. Как и моя жизнь.

Голос отца ровный, безапелляционный. Он не говорит, он объявляет приговор.

– Салима, все решено. Через неделю будет свадьба. Ты выйдешь за Алишера.

Слова падают, как тяжелые камни, в тишину комнаты. В висках стучит: «Нет! Нет! Нет!»

Но губы не слушаются. Я поднимаю на отца глаза, ищу в его строгом, привычном до мельчайших морщин лице хоть каплю сомнения, колебания. Нахожу только холодную, отполированную уверенность.

– Папа, но я его почти не знаю, – голос мой звучит тоньше обычного, почти детски. – Мы виделись всего… сколько? Два раза?

– Для чего тебе знать его? – отец отламывает кусочек пахлавы, словно мы обсуждаем погоду. – Ты знаешь его семью, его положение. Он из хорошего рода. Состоятельный. Молодой. Чего еще тебе?

Молодой. Мне двадцать. Ему тридцать. Но в его взгляде, том самом, тяжелом и оценивающем, когда он смотрел на меня в прошлый раз, не было ничего молодого. Была плотоядная уверенность собственника. Мурашки бегут по спине.

– Он мне неприятен, – вырывается у меня шепотом, последняя попытка отстоять клочок своей воли.

Отец, наконец, отводит взгляд от сладостей и смотрит на меня. Его глаза сужаются.

– Чувства – это не роскошь, Салима. Это баловство. Ты будешь уважать своего мужа. Он обеспечит тебя, даст тебе дом, детей. Это и есть счастье. Остальное… приложится.

Он говорит это с такой простотой, как будто предлагает мне новое платье, а не отдает мою жизнь, мое тело, все, что я есть, в руки незнакомого, чужого мужчины. В груди все сжимается в тугой, болезненный комок.

– А если я не хочу? – сил почти не осталось, вопрос – просто жалкий шепот в пустоту.

Отец вздыхает, устало, будто я опять пятилетняя, которая не хочет ложиться спать.

– Этого хочет твоя семья. Этого требует наш долг. Это поможет нашему бизнесу. Ты не ребенок, чтобы капризничать. Ты будешь послушной дочерью и примерной женой. Всё решено.

«Всё решено». Эти два слова ставят жирную точку. Они – стена, о которую разбиваются все мои надежды, все мои тихие мечты о другом будущем, о любви, о хоть каком-то выборе. Я чувствую, как по щеке скатывается предательская слеза, и быстро смахиваю ее, чтобы отец не увидел. Не подумал, что я слабая. Я не слабая. Я в ловушке.

Я просто киваю, сжимая челюсти до боли. Да, у меня есть зубки. Просто сейчас кусаться бесполезно. Стены этой золотой клетки пока слишком прочны.

Отец, видя мое молчаливое согласие – а что еще ему видеть? – смягчается.

– Он будет хорошим мужем. Ты привыкнешь.

Я встаю, ноги ватные. Мне нужно уйти, остаться одной, пока я не разрыдалась здесь, перед ним, не унизилась еще больше.

– Я поняла, – мой голос глухой, чужой. – Можно я пойду?

Он кивает, уже погрузившись в чтение каких-то бумаг. Моя судьба решена, можно переходить к другим делам.

Я выхожу из гостиной, переступаю порог своей старой жизни, которая закончилась вот прямо сейчас, за эти пять минут. Поднимаюсь по лестнице в свою комнату, закрываюсь и прислоняюсь спиной к прохладной деревянной двери.

За окном заходит солнце, окрашивая горы в кроваво-красные тона. Красиво и зловеще. Как мое завтра.

Алишер. Его имя отзывается во мне глухой тоской. Я вспоминаю его руки, большие, с тяжелыми перстнями, его глаза, когда он на меня смотрел. Вспоминаю его ухмылку, взгляд, который ползал по мне, раздевая, оценивая каждую деталь. В нем не было ни капли нежности, только аппетит. Холодный, плотский аппетит.

Мне страшно. До тошноты страшно. Он будет прикасаться ко мне этими руками. Он будет моим первым… всем. Так живут все, Салима. Женщина не имеет право выбора.

Я сжимаю кулаки. Никто не спросил меня. Никто не подумал о том, чего хочу я. Меня просто… подарили. В обмен на что-то – на связи, на статус, на иллюзию продолжения рода.

Я не знаю, что будет дальше. Я даже представить не могу, как переживу эту свадьбу, эту брачную ночь…

От одной этой мысли по телу пробегает ледяная дрожь. Я зажмуриваюсь, пытаясь прогнать образ его тела, его грубых прикосновений.

Просто плачу в подушку, стараясь делать это бесшумно. Одна в своей комнате, на краю пропасти.

Добро пожаловать в новую увлекательную историю в духе кавказских страстей! Будет эмоционально, красиво, драматично))) Добавляйте книгу в библиотеку и ставьте звездочки! Люблю вас!

Глава 2.

Салима

Меня одевают, как куклу. Роскошную, бездушную куклу для ритуала. Белое платье, усыпанное кристаллами, тяжелое и неудобное, впивается в кожу. Голова гудит от приглушенных голосов женщин, которые суетятся вокруг меня, поправляя складки, закалывая фату. Их лица размыты, их улыбки фальшивы. Они говорят о счастье, о прекрасной партии, о том, какая я счастливица. Их слова – пустой звон, который раздражает слух.

Я смотрю на свое отражение в огромном зеркале. Незнакомка с бледным, застывшим лицом и слишком большими глазами, в которых застыл чистый, животный ужас. Сегодня мой день никяха. Сегодня меня официально продадут и купят.

В памяти всплывает лицо Алишера. Его влажные губы, сложенные в усмешку, когда он в последний раз оценивающе оглядел меня на одной из помолвочных церемоний. Его пальцы, тогда сжавшие мое запястье так сильно, что остался синяк, под предлогом помочь мне подняться. – Скоро ты будешь моей, совсем, – прошипел он тогда у самого уха. От этих воспоминаний по спине бегут мурашки, и в горле встает ком.

– Все готово, можно выходить, – говорит одна из тетушек, и ее голос звучит, как удар колокола.

Меня ведут по длинному коридору. Каждый шаг дается с трудом, ноги ватные, сердце колотится где-то в горле. Я слышу приглушенный гул мужских голосов из гостиной. Там они. Отец. Алишер. Гости.

Дверь открывается.

Взгляды десятка мужчин тяжело опускаются на меня. Я чувствую себя животным на аукционе. Я опускаю глаза, мне нельзя на них смотреть. Вижу только дорогие ковры и начищенные до блеска туфли присутствующих.

Мой отец стоит с торжественным и немного напряженным видом. Рядом с ним – Алишер. Он в дорогом костюме, от него пахнет резким парфюмом. Его взгляд, тяжелый и голодный, ползает по мне, по моему телу, по бедрам, скрытым тканью. Он улыбается, и эта улыбка не сулит ничего хорошего. Он уже мысленно раздевает меня. Прямо здесь. При всех.

Мне дурно. Комната плывет.

Мулла начинает читать суры. Слова о покорности, о долге жены, о святости брака. Они смешиваются в моей голове в невыносимый гул. Я машинально повторяю нужные слова, когда мулла обращается ко мне.

Алишер говорит свое «да» громко, уверенно, с вызовом. Он доволен собой. Он получил новую игрушку.

Затем наступает момент обмена кольцами. Его пальцы холодные, они сжимают мою руку снова, слишком сильно, будто предупреждая о том, что будет потом. Я едва сдерживаю порыв вырваться. Прикосновение его кожи к моей вызывает тошноту.

И вот оно. Все кончено. Мужчины подходят, жмут Алишеру руку, отцу. Мне бросают формальные, ничего не значащие поздравления. Я стою, улыбаясь натянутой, застывшей улыбкой, которая, кажется, сейчас треснет и осыплется, как штукатурка.

И тут мой взгляд, блуждающий по комнате в поисках точки опоры, натыкается на него.

В углу зала, чуть в стороне от всех, прислонившись к косяку двери, стоит незнакомый мужчина. Он не подходит поздравлять, не участвует в общем ликовании. Он просто смотрит.

И сейчас его взгляд прикован ко мне.

Он старше Алишера, ему под сорок, наверное. В его позе – какая-то небрежная, но невероятная мощь. Он одет строго, даже аскетично по сравнению с другими, но качество ткани и покрой кричат о деньгах и вкусе. Лицо со строгими, резкими чертами, прорезанное морщинами у глаз. И глаза… Боже, эти глаза.

Они темные, почти черные, и в них нет ни капли праздничной суеты. Они серьезные, пронзительные, изучающие. Он смотрит на меня не как на вещь, не как на трофей. Он смотрит… как будто видит. Видит мой ужас. Видит мою фальшивую улыбку. Видит всю мою внутреннюю дрожь.

Наши взгляды встречаются на секунду, и в груди у меня что-то обрывается. Это не то отвращение, которое я чувствую к Алишеру. Это что-то другое. Что-то опасное, глубокое, от чего перехватывает дыхание.

Я первая отвожу глаза, смущенная, сбитая с толку этой внезапной связью, установившейся в самой сердцевине моего унижения.

– Кто это? – успеваю я шепнуть своей сестре, которая стоит рядом.

– Камиль, – так же тихо отвечает она. – Старший брат твоего мужа.

Старший брат. Почему смотрит на меня так, будто может читать мои мысли?

Алишер, заметив мой растерянный взгляд, хмурится. Он грубо берет меня под локоть, притягивая к себе, заявляя права.

– Пойдем, – его голос шикает у самого уха. – Пора поздравить тебя должным образом.

Его дыхание обжигает щеку, и от его слов кровь стынет в жилах. Он имеет в виду не праздничный стол. Его «поздравление» начнется, когда он затащит меня в спальню.

Меня ведут, почти тащат, через толпу гостей. Я в панике бросаю последний взгляд в тот угол.

Камиль все так же стоит там. Он не улыбается. Его лицо – каменная маска. Но его кулаки сжаты. И во взгляде, который он бросает на спину своего брата, я читаю нечто такое, от чего мне становится одновременно чуть менее страшно и бесконечно тревожно.

Глава 3.

Салима

Его пальцы впиваются в мой локоть, как стальные клещи. Алишер не ведет, он тащит меня через шумную толпу гостей, собравшихся в холле. Улыбки, поздравления, обрывки фраз – все это сливается в оглушительный, бессмысленный гул. Я вижу лица, но не вижу людей. Только маски, прилипшие к ним на этот вечер.

– Куда мы? – мой голос звучит слабо, почти неслышно, потерянно в общем гаме.

Он не отвечает. Только его пальцы сжимаются еще сильнее, и он резко одергивает меня в сторону, в узкий, затемненный коридор, ведущий в жилую часть дома. Шум праздника сразу становится приглушенным, далеким. Здесь пахнет пылью и старым деревом.

– Я сказал, пора поздравить тебя должным образом, жена, – его голос низкий, хриплый, он вплотную прижимает меня к стене, заслоняя собой весь мир.

Его тело – твердое, неуступчивое – давит на меня. От него пахнет дорогим коньяком и чем-то острым, животным. Мое сердце колотится где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Я пытаюсь отодвинуться, но за спиной – холодная гладь обоев. Пути к отступлению нет.

– Алишер, подожди… гости… – я пытаюсь найти разумный довод, что-то, что остановит его.

– Пусть ждут, – он отрезает. Его рука скользит по моей шее, грубые пальцы сдавливают горло, не чтобы задушить, а чтобы продемонстрировать власть. – Они уже все видели. Теперь ты моя. Полностью.

Его лицо так близко. Я вижу поры на его коже, темные, жадные глаза, в которых нет ничего, кроме голода. Не любви. Не нежности. Голода. Он наклоняется, и его губы грубо прижимаются к моим. Это не поцелуй. Это захват. Это пометка территории.

Я замираю от ужаса и отвращения. Все внутри меня кричит, бьется в истерике, но тело парализовано. Он пользуется этим. Его рука срывается с моего горла и опускается ниже, к вырезу платья, к горлу кристаллов, скрывающему мою грудь. Его пальцы нащупывают молнию на спине.

– Нет… – это не слово, а стон, полный отчаяния.

– Ты скажешь «да», – он дышит мне в лицо, и его слова – обжигающее обещание боли. – Скоро скажешь.

Он рвет молнию. Шелк с неприличным, громким шелестом расходится, обнажая плечи, спину. Прохладный воздух коридора касается кожи, и меня бьет дрожь. Алишер даже не довел меня до спальни. Чувствую себя мерзко.

Его рука грубо охватывает мою обнаженную грудь, сжимая так, что больно. Я вскрикиваю, пытаюсь вырваться, оттолкнуть его, но он лишь смеется – низко, похабно.

– Драться будешь? Хорошо. Я люблю, когда дерутся.

Он всей тяжестью наваливается на меня, прижимая к стене, свободной рукой пытается задрать подол моего платья. Я зажмуриваюсь. Слезы, наконец, прорываются и текут по щекам, горячие и беспомощные. Я чувствую его возбуждение, жесткое и требовательное, упирающееся в мое бедро. Мир сужается до этого коридора, до запаха его дыхания, до боли в сдавленной груди, до леденящего ужаса от того, что вот-вот произойдет.

– Перестань… пожалуйста… – я умоляю, но знаю, что это бесполезно.

Вдруг его тело резко замирает. Давление ослабевает. Он отрывается от моей шеи, и я чувствую, как его внимание смещается куда-то позади себя.

– Что тебе? – рычит он, не оборачиваясь, голос полон раздражения и злобы.

Я открываю глаза, залитые слезами. В конце коридора, в рамке дверного проема, стоит фигура. Высокая, почти полностью скрытая тенями. Но я узнаю его сразу. По той молчаливой, сконцентрированной мощи, что исходит от него.

Камиль…

Он не двигается. Не издает ни звука. Но его молчание громче любого крика. Оно висит в воздухе, тяжелое и грозное.

– Я занят, брат, – Алишер произносит слово «брат» с ядовитой насмешкой. – Иди к гостям.

Камиль делает шаг вперед. Свет из холла падает на него, и я вижу его лицо. Оно абсолютно спокойно. Слишком спокойно. Как гладь озера перед бурей. Его глаза – темные, бездонные – скользят по мне, по моему растерзанному платью, по слезам на щеках, по руке Алишера, все еще вцепившейся в мою грудь. В его взгляде нет ни удивления, ни осуждения. Есть лишь холодная, безжалостная констатация факта. И что-то еще… что-то темное и непонятное, что заставляет мое сердце замирать уже по-другому.

– Именно поэтому я здесь, – голос Камиля низкий, бархатный, и он режет тишину, как лезвие. В нем нет ни капли эмоций. Только непоколебимая уверенность. – Ты забыл о традиции, Алишер.

Алишер замирает. Его пальцы медленно разжимаются, освобождая меня. Я чувствую, как его тело напрягается, но уже не от возбуждения, а от ярости.

– Какая еще традиция? – он фыркает, но в его голосе слышится неуверенность. – Это древний бред.

– Не в нашей семье, – парирует Камиль.

Он делает еще один шаг, и теперь он совсем близко. Его рост, его ширина плеч заставляют Алишера инстинктивно отступить на полшага, прикрывая меня собой. Как будто я уже его добыча, которую у него пытаются отнять.

– Право первой ночи. Мое право. Как старшего в роду.

Воздух выходит из моих легких. Право… первой ночи? Сердце замирает. Я слышала о таком лишь в страшных историях, в учебниках по истории. Это не может быть правдой. Это не может происходить со мной.

Алишер издает какой-то животный, подавленный звук.

– Ты серьезно? Ты хочешь воспользоваться этим? Сейчас?

– Я не хочу, – голос Камиля все так же спокоен, но в нем появляется стальная твердость. – Я требую то, что положено мне по праву. Или ты хочешь оспорить это право? Здесь и сейчас?

Он не повышает голос. Но каждый его звук – это ультиматум. Он смотрит на брата, и в его взгляде – вызов и тот непререкаемый авторитет, против которого Алишер, при всей своей наглости, бессилен.

Алишер смотрит на него с ненавистью. Я вижу, как сжимаются его кулаки, как дрожит челюсть. Он хочет ударить, взорваться, но что-то удерживает его. Не уважение. Страх. Глубокий, животный страх перед старшим братом.

– Хорошо, – он вдруг выдыхает, и это слово звучит как плевок.

Он отступает от меня, его взгляд, полный немой ярости, скользит по мне, а затем переходит на Камиля.

– Бери свою дань, старший брат. Насладись. Но помни – после тебя она все равно будет моей.

Он поворачивается и, не оглядываясь, уходит обратно к гостям, к празднику, оставив меня одну в полумраке коридора с незнакомым мужчиной, который только что предъявил на меня свои права.

Я прислоняюсь к стене, пытаясь устоять на дрожащих ногах, пытаясь стянуть на себе разорванное платье. Слезы текут ручьем, но я даже не пытаюсь их смахнуть. Я смотрю на Камиля, на этого молчаливого, страшного человека, который спас меня от одного кошмара, чтобы самому стать моим кошмаром.

Он подходит ко мне. Медленно. Его шаги бесшумны по ковровой дорожке. Он останавливается в двух шагах, не приближаясь, не пытаясь коснуться.

– Иди за мной, – говорит он тихо. Его голос больше не ледяной. В нем слышится какая-то странная, сдержанная тяжесть.

– Нет… – я шепчу, прижимая к груди лоскутья свадебного платья. – Пожалуйста…

Он смотрит на меня. И в его глазах, таких бездонных, я, наконец, вижу что-то кроме холодной решимости. Я вижу боль. Глубокую, старую боль. И что-то, что похоже на… понимание.

– Я не причиню тебе зла, Салима, – он произносит мое имя впервые, и оно звучит на его губах как-то по-новому, нежно и сильно одновременно. – Но мы должны сделать это. Иначе он вернется. И я не смогу остановить его во второй раз.

Он протягивает руку. Не чтобы схватить. Чтобы предложить.

Я смотрю на его ладонь. На темноту коридора, где исчез Алишер. На свое разорванное платье.

И делаю шаг вперед.

Глава 4.

Камиль

Она смотрит на мою протянутую руку как загнанный зверь на единственный выход из ловушки, зная, что этот выход может вести к другой клетке. В ее глазах – паника, слезы и та самая ограненная сталь, которую я заметил еще в зале, во время никяха. В ней чувствуется сила, стержень. Правильно. Иначе бы она уже сломалась.

Ее пальцы, холодные и дрожащие, едва касаются моей ладони. Я не сжимаю их. Просто даю опору. Ее кожа под моими пальцами кажется хрупкой, как старинный фарфор, который вот-вот треснет. От этого прикосновения по моей спине пробегает электрический разряд. Глупый, неуместный, болезненный.

– Иди, – говорю я, и мой голос звучит хриплее, чем я хочу. – Никто не тронет.

Я веду ее по коридору, в сторону личных апартаментов, подальше от этого цирка, от пьяного смеха и притворных поздравлений. От своего брата. От одного вида которого, у меня сжимаются кулаки.

Я видел, как он повел ее. По тому, как его пальцы впились в ее руку, по тому, как он наклонился к ней, – я все понял. Понял мгновенно. И что-то внутри меня, та самая тщательно скрываемая, запретная часть, взорвалась бешенством. Я едва сдержался, чтобы не снести ему голову прямо там, в толпе, среди всех этих глупцов.

Право первой ночи. Древний, варварский обычай. Я всегда презирал его. Считал пережитком темных времен, унижением для женщины. Но сегодня… сегодня этот гнусный обычай стал единственным законным способом остановить его. Защитить ее.

Она идет рядом, подобравшись, стараясь прикрыть разорванное платье. От нее исходит легкий дрожащий звук – стучат зубы. От страха. От холода. От шока. Мне хочется остановиться, снять с себя пиджак, накинуть на ее плечи. Но я не делаю этого. Любое мое движение сейчас будет воспринято как угроза. Как часть того же насилия, что и действия Алишера.

Я веду ее в свои покои. Не в ту комнату, что приготовили для «молодоженов». Туда, где мое пространство. Мой запах. Мои правила. Я открываю дверь и пропускаю ее вперед.

Она замирает на пороге, озираясь. Комната просторная, аскетичная. Темное дерево, книги, вид на ночные горы через панорамное окно. Ничего лишнего. Ничего, что напоминало бы о сегодняшнем «празднике».

– Заходи, – говорю я, закрывая дверь. Щелчок замка звучит оглушительно громко в тишине.

Она вздрагивает и оборачивается ко мне, прижимаясь спиной к косяку, готовая к бегству, которого нет.

И вот мы одни.

Салима стоит посреди моей комнаты, вся в слезах и в разорванном подвенечном платье, самое прекрасное и самое несчастное существо, которое я видел в своей жизни. Мне сорок лет. Я видел многое. Но это… это сводит с ума.

Я давно влюблен в нее. Глупо, безнадежно, как мальчишка. С того самого дня, когда увидел ее на каком-то семейном приеме полгода назад. Она смеялась, запрокинув голову, и солнце играло в ее волосах. Она была живой. Настоящей. А потом я узнал, что отец прочит ее Алишеру. Моему ветреному, жестокому, испорченному брату, который не способен оценить ее, который сломает ее, как ломает все, к чему прикасается.

Я ничего не мог сделать. Не мог заявить о своих чувствах. Не мог просить ее руки для себя. Старший брат, отбирающий невесту у младшего? Это скандал. Это удар по репутации семьи. Мне оставалось только молча наблюдать, как ее готовят на заклание.

А теперь она здесь. В моей комнате. По праву, которое я ненавижу.

– Садись, – указываю на кресло у камина. В нем уже потрескивают поленья – я распорядился заранее. Знал, что ей будет холодно.

Она смотрит на кресло, потом на меня, не двигаясь с места.

– Что вы собираетесь со мной делать? – ее голос – хрупкий шепот, полный доведенного до предела ужаса.

Что я собираюсь делать?

О, Всевышний! Я хочу упасть перед ней на колени и целовать подол ее платья. Я хочу загородить ее собой от всего мира. Я хочу смыть с ее кожи прикосновение моего брата. Я хочу заглянуть в ее душу и найти там хоть крупицу чего-то, что не является страхом ко мне.

Но я не могу этого сказать. Не могу этого показать.

– Я собираюсь дать тебе возможность прийти в себя, – говорю и отворачиваюсь к столику с напитками. Мне нужно занять руки. Скрыть их дрожь. – И выпить. Тебе нужно выпить.

Я наливаю ей коньяк, не спрашивая. Наливаю себе. Подхожу, протягиваю бокал. Она не берет. Смотрит на него, как на яд.

– Это не должно было так произойти, – говорю я тихо, опуская бокал на столик рядом с ней. – То, что сделал Алишер… Этого не должно было случиться.

Она поднимает на меня глаза. Слезы застыли на ресницах, делая их еще темнее.

– А то, что делаете вы? Это должно было случиться? Этот… обычай?

В ее голосе – вызов. Вот оно! Мое сердце сжимается от чего-то похожего на гордость. Она не сломана. Совсем нет.

– Это единственная причина, по которой ты не принадлежишь ему сейчас, – мои слова звучат жестко, но это правда. Горькая правда. – Закон и традиция на моей стороне. На твоей – пока нет.

– И что теперь? – она закусывает дрожащую губу. – Вы воспользуетесь своим «правом»?

Я смотрю на нее. На ее бледное лицо. На синяк, проступающий на ее запястье, где держал ее Алишер. На разорванный шелк платья. Я чувствую дикую, всепоглощающую ярость. К нему. К этой ситуации. К самому себе за то, что желаю ее сейчас, здесь, вопреки всему.

– Нет, – выдыхаю я.

Это слово дается мне с трудом. Потому что каждая клетка моего тела кричит «да».

– Я не он. Я не трону тебя против твоей воли. Никогда.

Она замирает, не веря. Ищет подвох в моих словах.

– Тогда… зачем я здесь?

Зачем? Потому что я не могу отпустить ее. Потому что если она выйдет за эту дверь, он найдет ее. И на этот раз меня не будет рядом.

– Чтобы переждать, – говорю я, отходя от нее, чтобы не смотреть в эти полные слез глаза. Чтобы не сорваться. – Чтобы он успокоился и понял, что ты под моей защитой. Чтобы ты могла прийти в себя. Эта комната – твоя на всю ночь. Я не притронусь.

Я подхожу к двери, ведущей в смежный кабинет.

– Запри за мной дверь, если захочешь.

И я ухожу. Оставляю ее одну. Потому что если я останусь там еще на секунду, я не ручаюсь за себя. Мое самообладание висит на волоске.

Я захлопываю за собой дверь спальни и опираюсь лбом о прохладное дерево. Руки дрожат. В висках стучит. Я слышу ее тихое, прерывистое дыхание там, за дверью. Она плачет. Я закрываю глаза.

Она ненавидит меня сейчас. Боится. Видит во мне такого же монстра, как и в нем.

И самое ужасное, что в чем-то она права.

Глава 5.

Салима

Дверь закрывается за ним с тихим, но окончательным щелчком. Я остаюсь одна. В огромной, чужой, мужской комнате. Тишина давит на уши, прерываемая только потрескиванием огня в камине и предательским шумом праздника где-то далеко-далеко.

Я медленно сползаю по стене на пол, поджав ноги. Колени подгибаются сами. Ткань разорванного платья безжизненно расползается вокруг меня, как лепестки мёртвого цветка. И тогда до меня доходит. Весь ужас этого дня. Принудительная свадьба. Похотливый взгляд Алишера. Его грубые, жадные руки на мне. И его… его старший брат. Камиль.

Спаситель? Или новый тюремщик?

Он сказал, что не тронет. Но он же привёл меня сюда. По какому-то дикому, варварскому праву. Он смотрел на меня так, как будто… как будто знал меня. Как будто ему больно за меня. Но это невозможно. Он просто соблюдает ритуал. Сохраняет лицо семьи.