Ночь Победы. Пропагандистская повесть

Федя тем временем ушел, а Костю от побега удерживало только надежда разговорить свою напарницу. Она-то не пила накануне. И вообще, может попытаться пофлиртовать с ней?

– Учишься, работаешь? – пытался завязать знакомство Костя, исподтишка рассматривая девушку.

Снежанна сонно тыкала в землю лопатой. Она почему-то даже не спросила, как зовут его и почему он задаёт такие вопросы. Видимо, ей, как и папе, на всё было «похеру».

– А зачем учиться? – вяло удивилась Снежанна. – Еда есть, вон телевидение господа немцы нам провели недавно. Знаешь, как интересно!

– Ага! Видел вчера! – поддакнул Костя. – Почти как у нас, – но тут же спохватился и прикусил язык.

Неожиданно для себя он спросил:

– Слушай, неужели вам нравится быть рабами у господ немцев?

Снежанна снова удивилась. Она даже перестала копать, посмотрев на Полухина сонными глазами, с трудом пытаясь обдумать сказанное Костей...

– А как? – спросила она. – Разве когда по другому-то было? Папа мой холоп у господ немцев, дедушка, прадедушка… И мои детки, если управление по рождаемости разрешит завести, будут холопами. А то плохо? Германия в беде не оставит. Вот по осени картоху соберем, староста сдаст ее господам немцам и пластинки привезет с музыкой. А по телевизору кино. Хорошо будет.

Костя, молча слушал эти слова и волосы на его голове шевелились. Дедушки, прадедушки... Пластинки с музыкой... Все рабы у немцев... Управление по рождаемости...

Снежанна меж тем разоткровенничалась:

– Вот на днях по телевидению фильм интересный показывали. Там сказали, что давным-давно господа немцы спасли нас от каких-то страшных большевиков, и мы должны быть им за это благодарны. Ведь славяне всегда лучшими прислужниками у господ немцев были. Да. Всегда так было. И если бы не господа немцы, то нас бы и не было давно. Нас бы большевики всех перебили. Дай бог здоровья господам немцам.

Она воткнула лопату в землю и степенно, не торопясь, перекрестилась.

– Дура!! – не выдержав, заорал Костя так громко, что Снежанна вздрогнула, а на него стали оглядываться остальные «унтерменши», которые копались в поле. – Что ты городишь, тупая ты … ?!

Он со злостью отшвырнул лопату и побежал прочь.

Мимо него опять понеслись грязные улочки и закопченные домишки. Запыхавшись, Костя остановился перед небольшой деревянной церквушкой, которая выглядела по сравнению с другими зданиями города почти нарядно. На куполах сохранились следы позолоты, а сам храм был выкрашен в небесно-голубой цвет.

Костя несмело зашел. Внутри было тихо и безлюдно. Грустные святые печально смотрели со стен. Полумрак, разбавленный редким светом свечей, как-то сразу успокоил Костю. А что если рассказать... кто тут есть, поп, батюшка, как их там, всё рассказать, что с ним случилось? Они же сами всегда говорят, что принимают гонимых... Может помогут ему как-то выбраться?

Внимание Кости привлекла икона, от вида которой он опять пошатнулся. А ведь ещё утром он думал, что его уже ничем тут не удивить.

На большой иконе в золотом окладе был изображен человек с известными всему миру челкой и усиками, а над головой у него у него был... нимб.

– Сука... – прошептал Полухин, – да это Гитлер...

Гитлер был в коричневом мундире, в какой-то накидке. В одной руке к него было копьё, а во второй книга «Майн Кампф». Взгляд у фюрера был не безумный, как в кинохронике, а добрый и даже ласковый.

– Что желаешь, сын мой? – услышал Костя густой бас за спиной.

Костя подскочил на месте от неожиданности и оглянулся. Перед ним стоял обыкновенный священник, которых и в ЕГО времени хватало. Рокочущий голос, гулко отдававшийся эхом в сводах храма, чёрная ряса и серебряный крест.

– Я... я, – промямлил Костя.

– Понимаю, – кивнул поп, – желаешь молебен заказать во славу святого Атуальфа Мюнхенского – избавителя России от безбожников-большевиков? Хорошее дело. Всего пять рейхсмарок.

Костя подавил в себе желание убежать.

– Да, желаю, – пробормотал он, – только у меня денег нет и память отшибло. Расскажите мне о... святом этом... Атуальфе Мюнхенском.

Поп поправил на груди крест и с удовольствием, видимо, соскучившись по прихожанам, нараспев заговорил, будто рассказывал сказку:

– Давным-давно, о прошлом веке, в году 1917-м власть в России захватили богомерзкие безбожники-большевики, с антихристом Лениным. Множество православных храмов они закрыли, множество христьян убили, мор, глад и разорение пошли по России. Государю нашему пресвятому Николаю голову отрубили и на стол к Ленину поставили, пол-России голодом заморили... Но господь внял молитвам нашим, и в 1941-м пришел на нашу землю, спасать нас от нечестивых большевиков, святой Атуальф Мюнхенский, в миру Адольф Хитлер. Со своим воинством великим, собранным со всего мира. И сгинули поганые бесы-большевики и их Ленин обратно в ад, и вбил святой Атуальф кол осиновый в их поганую могилу...

Поп так увлёкся своим рассказом, что не заметил, как Костя повернулся и на цыпочках вышел из храма. И тут всё ясно.

Покинув церковь, Полухин присел на какое-то полено и обхватил голову руками. А ведь с половиной из того, что рассказывал этот поп про большевиков, он, Костя Полухин, ещё несколько дней назад всецело бы согласился. Но одно дело соглашаться, сидя у себя дома, за компом или в компании за пивом, а другое – видеть это всё... Что же делать? Валить, валить надо из этого мухосранска для этих сонных недочеловеков, считающих немцев господами и ничего не хотящими знать, кроме идиотских шоу по телеку, жратвы и музыки. Но куда? С вокзала не уехать, похоже такие города оцеплены и выбраться из них можно только по аусвайсу... Может быть грохнуть того, у кого есть документ, и попытаться...

– Вот это встреча, – услышал он рядом с собой голос.

Костя поднял голову и обомлел. Перед ним стояла та самая девушка из электрички, по вине которой он, скорее, всего и попал сюда.

Глава 5

Теперь девушка была одета не так, как в электричке. Вместо джинсов и вязаной белой блузки на ней был бесформенный серый балахон и кирзовае сапоги. Волосы закрывала чёрная косынка. Первые несколько секунд Полухин, будто актёр немого кино беззвучно открывал рот, а потом его прорвало:

– Ты...ты... Ты меня сюда втащила?! Падла! Что это такое? Твоих рук дело? Говори, сволочь ватная! Я тебя сейчас...

Девушка не испугалась, а наоборот сердито топнула ногой, прошипев:

– Не ори, дурак, хочешь, чтобы нас услышали? Я сама не понимаю, как тут оказалась.

Но всё, что случилось с Костей за последнее время сейчас вылилось у него в истерику. Он вскочил и визгливо заорал:

– Что ты пиз...шь! Я видел, что ты спокойно ехала в вагоне, когда я в тамбур вышел! А ну отправляй меня обратно...

Он не договорил, потому что деваха точно и сильно припечатала его своей узкой белой ладошкой по щеке так, что голова у Полухина мотнулась, и он, едва не прикусив язык, замолчал. Левая щека покраснела.

– Успокоился? – жестко, но по-прежнему тихо спросила девушка. – Ты чего разверещался, как баба?! Говорят тебе, я сама не понимаю, как тут оказалась. Я заснула. Потом проснулась, вышла вроде на своей остановке, а её нет. Я пешком по шпалам, а там какие-то мужики на дрезине: давай подвезём, ну и...

– Дальше можешь не рассказывать, – буркнул успокоившийся Полухин.

Ему вдруг стало невыносимо стыдно. Вот их двое: деваха ведёт себя спокойно, а он на самом деле как последняя истеричка... А ведь и она, наверняка, хлебнула за вчерашний вечер и сегодняшний день.

Костя огляделся. Где-то недалеко несколько парней и девушек гнали стадо коров, откуда-то с соседней улицы доносились звуки музыки.

– Ты это... – пробормотал Костя, – извини, если что. Нервы ни к чёрту, сама понимаешь.

Теперь Полухин уже чувствовал, что полыхают обе щеки. От стыда.

Девушка впервые улыбнулась. Почти как тогда, в вагоне – неловкой, смущенной улыбкой.

– Да проехали, – отозвалась она, – нужно думать, как выбраться из этого кривозеркалья.

Костя почувствовал себя увереннее. Рядом хоть один человек из того мира, где люди не считают немцев за господ. То, что она вата и упоротая коммунистка, сейчас вообще неважно.

– Может уже познакомимся, товарищ по несчастью, – спросила девушка, – меня Дарья зовут. Дарья Самойлова. Можно просто Даша.

Костя галантно склонил голову и пожал протянутую ладошку Даши, которой она минуту назад привела его в чувство.

– Полухин Константин. Можно просто Костя. Или Костян.

Из-за небольшого леска, находившегося рядом с церковью, неожиданно появилась вереница лошадей, запряженных в длинные телеги. Они заняли всю узкую дорогу, на которой стояли Костя и Даша, которые едва успели отскочить.

– Берегись! – крикнул возница первой лошади. Он выглядел как и те мужики, с чьей помощью Костя и Даша оказались в Городе дня недочеловеков №17 – заросший спутанной бородой, беззубый и с красными навыкате глазами.

Вереница быстро проехала, оставив на дороге только дымящиеся яблоки навоза.

– Поняла, куда мы попали-то, – спросил Костя, подбирая с обочины скомканную пачку от сигарет в надежде, что там что-то будет.

– Так нетрудно догадаться, – отозвалась Даша, – какое-то ответвление реальности, где СССР проиграл.

Видя, как Полухин с сожалением отбросил пустую пачку, она достала из кармана свои сигареты и протянула Косте. На пачке был всё тот же орёл с напыщенно выпяченной грудью, распростертыми крыльями и свастика.

– Имперские, – прочитал Костя, – ты, я смотрю, тут уже освоилась, на курево разжилась.

– А, – махнула рукой Даша, – пришлось шмотки свои поменять. Дали вот в довесок к этим обноскам, – она показала на своё одеяние, – пачку сигарет да три рейхсмарки.

Они отошли с обочины к какому-то забору, заросшему лопухами и заваленному мусором, и устроились на поваленном дереве. Полухин с наслаждением затянулся:

– Что делать-то будем, Даша? Удалось что-то выяснить? Все, кого я тут встретил, оказались жуткими тупицами. Всё пох, ничего не надо, лишь бы телек работал.

Дарья криво усмехнулась.

– Таких у нас хватает. И с каждым годом их всё больше и больше. Вот только их, в отличии от этих, никто не завоёвывал.

Она помолчала, выпуская дым.

– Вчера вечером я разговорила тех, кому вещи меняла. Город зарыт и оцеплен по периметру. Таких городов тут, видимо, минимум, шестнадцать, раз этот семнадцатый. С цивилизацией город соединен только железной дорогой, по которой местные ездят на какой-то там рынок. Сдают мясо, зерно, тут что-то вроде колхоза у них, привозят предметы быта, ну и ещё что-то по мелочи. О том, что было в прошлом, я тоже так и не выяснила. Никто ничего толком не знает или не хочет знать.

– Ну судя по памятнику, всё закончилось не 1945-м, а в 1942-м, – уныло отозвался Полухин, – и не в нашу пользу.

– Тонкое наблюдение, – с усмешкой сказала Даша. – Ты радоваться должен, ведь что коммуняки, что фашня – одно и то же, – она явно передразнивала его, вспоминая их спор в электричке.

В Косте вновь шевельнулось раздражение. Она что думает, что если он один раз признал свою неправоту, то теперь она так и будет его носом тыкать?!

– Я вообще другое имел ввиду, – сердито сказал он.

Даша грустно усмехнулась.

– Только не обижайся, но вся беда таких как ты, Костя, что вы сами толком не занете, что имеете ввиду и что хотите.

– Каких это таких?

– Современной молодёжи. Которая изучает историю по мемасикам и сериалам. Вот какую ты книгу по истории России последнюю читал?

– А ты старая такая что ли?! Да... да я, – закипая, начал Полухин, но вдруг вспомнил что последние несколько лет вообще, кроме ленты соцсетей, ничего не читал и мгновенно остыл, – нашла блин, время. Разве до этого сейчас? Надо думать, как выбраться отсюда, а ты мне голову своими книжками забиваешь. Предлагаю снова двинуть на вокзал, может быть удастся кого-то из тех, кто выезжает из города, уговорить.

Но будка на вокзале была по-прежнему закрыта, а сам перрон был пустынен, только вдали виднелись вышки с колючкой и пулемётами.

– Придётся обратно идти, – вздохнула Даша.

Они уже повернулись, как слух Кости уловил какое-то звяканье. Оно раздавалось из-за двух вагонов, одиноко стоявших в тупике.

– Идём, – волнуясь, сказал Полухин.

За вагоном стучали путейскими молотками, ремонтируя железнодорожное полотно, несколько мужчин, одетых в обыкновенные засаленные оранжевые жилеты. Хоть что-то знакомое! Сердце Кости забилось сильнее. А вдруг они тоже не отсюда...

– Здорово, мужики, – как можно увереннее сказал он, – а как нам из города выбраться?

Мужики прекратили работу и уставились на Костю, за которого спряталась Даша.

– А вам зачем? – спросил один из них.

«Любопытство – это с одной стороны хорошо, – подумал Костя. – Хоть какая-то эмоция.» Он успел отметить, что лица этих не такие застывшие, как у большинства жителей, встреченных им в городе.

– Ну... надо, – неуверенно сказал Полухин

– Мы заплатим, – вставила Даша, выглядывая из-за спины Кости, – две рейхсмарки.

Глава 6

Все трое рабочих были молоды. Видимо, их родителям управление по рождаемости дало разрешение. У Кости даже промелькнула мысль, а не рассказать ли им правду, но он тут же отмёл её как слишком рискованную.

– Мы... в аварию с сестрой попали – память отшибло, – жалобно сказал он, – почти ничего не помним – нас тут никто не знает, мы тут никого не знаем – нам бы в другой город.

Один из парней хохотнул:

– Бывает. У нас как-то Иван так набухался спирта и чего-то ещё, что так и не вспомнил, как его зовут. Теперь тоже ходит всех спрашивает.

Все трое заржали, а парень продолжил:

– Идите в комендатуру, пусть аусвайс ваш восстановят. Только это долго.

Костя мысленно выругался. Ещё бы не долго. Как можно восстановить то, чего в природе не существует?!

– А когда восстановят, то можно уехать? – спросила Даша.

– Если форму допуска № 19-42 выдадут, то по ней можно, – отозвался парень.

– А всем её выдают? – не отставал Полухин.

– Нет, только тем, кто на рынок едет.

– А как часто ездят?

– Раз в неделю.

Костя помедлил.

– Мужики, а... ну... давно вы так живёте? Ну у немцев в... холопах?

Он втянул голову в плечи ожидая если не удара, то хотя бы потока брани в свой адрес. Но парень ничуть не удивился.

– Крепко, видать вас садануло, – засмеялся он. – Всегда так жили. Чего не так-то?