Липовое дело

Но ниже, другим, более поздним почерком — уже не таким твердым, с дрожащими линиями, — приписка: «Впрочем, чему я удивляюсь? Скользкий Эдди всю жизнь таскал из моего кармана. Проверь, не рылся ли он в моих документах. М.»

— Он подозревал меня задолго до Бреннана, — глухо сказал Эдди. — Но сначала защитил. А потом... что это за вторая пометка? Почерк больной. Ты видишь?

Кэсси пригляделась. Она была экспертом в почерковедении — одно из ее многочисленных хобби.

— У Маркуса либо очень сильно дрожали руки, либо... это писал человек в состоянии сильнейшего стресса или неврологического расстройства. Буквы плывут, нажим неравномерный. Эдди, твой брат, возможно, болен.

Эдди отшатнулся. Его брат — непогрешимый, холодный, стальной Маркус — болен? Немощен? В голове пронеслась картинка из детства: старший брат, здоровый, румяный, учит его, мелкого, запускать воздушного змея. Тогда Маркус еще любил его.

— Уходим, — прошептала Кэсси, потянув его за рукав. — Мы нашли, что искали. Здесь нельзя оставаться.

Эдди сфотографировал документы на телефон — старенькую «Нокию», которую он не променял бы ни на что, — и они покинули архив тем же путем. Спускаясь по лестнице, он чувствовал, как внутри закипает черная, удушающая ярость. Не на брата. На Ховарда Уинтерса, который играл людьми, как пешками. И на себя — за то, что всю жизнь бежал от репутации вора, а в итоге все равно оказался обокраденным.

На улице их встретил холодный предрассветный ветер. Кэсси обняла Эдди, прижалась к его плечу.

— Ты не виноват, — сказала она. — Ты слышишь? Ты не вор.

— Я знаю, — соврал Эдди. Потому что пальцы все еще помнили тяжесть отмычек, а в груди теплилось самое опасное чувство: желание ответить. — Но я еще покажу им, кто такой Липовый Линди.

Глава 5: Кодекс брата

Прошла неделя. Эдди не звонил Маркусу, не отвечал на звонки Уинтерса, который пытался прощупать почву, делая вид, что ничего не произошло. Вместо этого он, как одержимый, собирал информацию. Кэсси подняла все возможные медицинские записи (разумеется, неофициально) и выяснила, что Маркус Линден полгода назад консультировался у лучшего невролога штата. Диагноз не разглашался, но один медбрат, задолжавший Эдди услугу за успешную защиту по делу о краже в аптеке, шепнул по секрету: «Ранняя стадия деменции с тельцами Леви. Прогрессирующая. Иногда — паранойя, галлюцинации, резкие перепады настроения».

Эдди выслушал это, стоя на заплеванной автобусной остановке, и впервые за долгое время почувствовал не ярость, а свинцовую тяжесть вины. Брат угасал. А он, Эдди, вместо того чтобы быть рядом, вынашивал планы мести.

В субботу утром, набравшись храбрости, он сел в машину и поехал в пригород, где в особняке за высоким забором жил Маркус. Этот дом он помнил с юности, но бывал в нем всего дважды — и оба раза как незваный гость. Сегодня он не стал звонить в ворота, а просто вошел через незапертую калитку для садовника и подошел к задней двери, ведущей на кухню.

В доме стояла гулкая, нежилая тишина. Запах антисептика смешивался с ароматом старой мебели. Он прошел через пустую гостиную с камином, облицованным мрамором, и замер. В кабинете, спиной к нему, сидел Маркус. Он был один, в домашнем халате, перед включенным монитором компьютера, на котором светилась заставка с логотипом «МакКензи и Линден». Но он не работал — он просто смотрел в одну точку, слегка покачиваясь.

Эдди кашлянул.

— Маркус.

Брат вздрогнул и резко обернулся. Эдди поразился переменам: всегда безупречно выбритое лицо заросло седой щетиной, глаза ввалились, а под ними залегли глубокие синие круги. Но взгляд оставался ясным, цепким — по крайней мере, в эту секунду.

— Эдвард... — голос был хриплым, но не враждебным. — Ты пришел. Ховард говорил, что ты скрываешься.

— Ховард много чего говорит, — Эдди прошел в кабинет и без приглашения сел на стул напротив брата. — Я пришел не для того, чтобы оправдываться. Я пришел сказать, что знаю про твою болезнь.

Маркус дернулся, как от удара током. Рука, лежавшая на столе, заметно задрожала, и он поспешно убрал ее под стол.

— Болезнь? — переспросил он, пытаясь изобразить презрение. — Ты вздумал меня разжалобить, мелкий мошенник? Придумал сказку про больного брата, чтобы я забыл, как ты обокрал мою фирму?

— Я не воровал твой параграф 409, Маркус! — Эдди подался вперед. — Я сам до него допер, ночами сидел в библиотеке! А вот Уинтерс знал о нем еще до того, как я открыл рот! У меня есть доказательства. Он составил меморандум, где предлагал украсть мою будущую стратегию для другого клиента. Ты сам написал на нем: «Я запрещаю». А потом, дрожащей рукой, обвинил меня в краже. Ты помнишь это, Маркус? Помнишь?!

Маркус застыл. Его глаза заметались, словно он пытался поймать ускользающую мысль. Потом он вдруг как-то обмяк и провел ладонью по лицу — жестом бесконечно усталым и беззащитным.

— Я... я не помню второй записи, — прошептал он. — Совсем не помню. Но я помню, как Ховард принес мне эту папку. Помню, как сказал, что ты рылся в моем столе. И я поверил. Потому что это так на тебя похоже, Эдвард. Ты всю жизнь был... скользким.

Эдди проглотил горький ком.

— Я скользкий, да. Но я не ворую у своих. Никогда не воровал, — он сунул руку в карман и вытащил смятую распечатку меморандума. — Посмотри. Вот твой почерк. Вот твое «не смей». А вот — уже больное, дрожащее продолжение. Ты не верил, что я могу быть честным. Но первая твоя реакция была правильной. Ты защитил меня. Пусть мысленно, но защитил. А потом Уинтерс воспользовался твоей... твоим состоянием, чтобы убедить тебя в обратном.

Маркус долго вглядывался в бумагу, щурясь и поднося лист к самым глазам. Потом уронил его на стол и закрыл лицо ладонями. Плечи его затряслись. Эдди с ужасом понял, что старший брат, его недостижимый идол и мучитель, плачет. Тихо, беззвучно, по-стариковски.

— У меня деменция, — сказал Маркус глухо. — Мозг превращается в труху. Иногда я просыпаюсь и не помню, какой сейчас год. Иногда мне кажется, что ты все еще мелкий сорванец, который стащил у меня десять долларов на бейсбольные карточки. А потом — что ты матерый преступник, которого нужно остановить. Ховард... он помогает мне скрывать это от партнеров. Но он же и пользуется моими провалами. Подсовывает бумаги, которые я подписываю не глядя. Я стал его марионеткой, Эдвард.

Эдди ощутил, как земля уходит из-под ног. Все обиды, вся ревность, все детские слезы, выплаканные в подушку из-за холодности брата, вдруг сжались в тугой комок и рассыпались прахом. Перед ним сидел не титан, не судья, не божество. Умирающий, испуганный человек.

— Почему ты не сказал мне? — тихо спросил Эдди. — Я мог бы помочь.

— Ты? — Маркус горько усмехнулся. — Ты всю жизнь боролся с системой. А я был частью этой системы. Я думал, ты будешь рад моему падению. Скажешь: «Так тебе и надо, старый дурак».

— Я так никогда бы не сказал, Маркус. Ты мой брат. Единственный.

Маркус поднял на него глаза, и в них впервые за долгие годы мелькнуло что-то похожее на прежнюю, забытую теплоту. Он протянул дрожащую руку через стол. Эдди, сглотнув, пожал ее. Ладонь брата была сухой и ледяной.

— Ховард готовит документы на лишение тебя лицензии, — сказал Маркус. — Он воспользуется моей подписью. Я уже не смогу давать показания в суде — любой адвокат размажет меня за минуту. Ты должен остановить его.

— Как? — спросил Эдди.

— Уничтожь его, — прошептал Маркус. — Сделай то, что я не успел. Я всю жизнь учил тебя, что закон — это святыня. Но правда в том, Эдди... что закон — это дубина в руках того, кто сильнее. Если ты не научишься ей орудовать, тебя раздавят. А ты всегда умел драться грязно. Я презирал тебя за это. Но сейчас... я прошу тебя — сжульничай. Ради меня.

Эти слова ударили в самое сердце. Всю жизнь Маркус твердил, что честность — единственный путь. И вот теперь, на краю бездны, он давал Эдди отпущение грехов. Разрешение стать тем, кем Эдди всегда боялся быть.

Они проговорили до вечера. Маркус рассказывал о своем страхе, о том, как хотел позвонить Эдди десятки раз, но гордость не позволяла. Эдди слушал, иногда смеялся, иногда молчал. Под конец, когда за окном сгустились сумерки, Маркус уснул прямо в кресле, утомленный разговором. Эдди накрыл его пледом и вышел, стараясь не шуметь.

На пороге он остановился и посмотрел на спящего брата. Грудь Маркуса мерно вздымалась и опускалась. Он напоминал ребенка — беспомощного и беззащитного. Эдди пообещал себе две вещи: первая — защитить Маркуса от Уинтерса; вторая — никогда не стать таким же черствым истуканом.

Вернувшись в город, он первым делом позвонил Кэсси.

— Я встречался с ним. Это был... самый тяжелый разговор в моей жизни. Но мы помирились. Кажется.

— Я рада за тебя, — искренне сказала она. — И что теперь?

— Те