Утес

Тихон молчит. Отец резко поднимает голову:

-

Так что, поможешь?

-

Не могу.

-

Почему?

Отец встаёт, ходит по комнате, говорит обрывками, будто эхо в рации:

-

Я ведь думал, что война это предел. А оказалось, нет. Предел, когда слышишь, как капает из крана, и кажется это кровь. Когда дверь хлопает, и ты хватаешь воздух, будто гранату. Когда в зеркале чужое лицо, а улыбка твоя.

Он замирает, лицо серое.

-Ты не понял, Тихон, - говорит он устало. - Я не прошу дозу. Я прошу выход. Понимаешь? Выход.

Тихон чувствует страх, липкий, как простыня после жара. Он тянет руку, будто хочет чтото удержать, но отец уже не здесь. Взгляд его уходит куда-то за окно, туда, где снег перемешан с гарью.

-

Всё одно и то же, - бормочет он. - Город, война, тишина, смерть. Только порядок слов меняется. А смысл нет.

Он садится обратно, тяжело, словно на землю.

-

Помнишь, я говорил, там было красиво?! Так вот. Я хочу обратно в ту красоту. Хотя бы на миг. Ты не бойся, - говорит отец неожиданно мягко. - Я никому не скажу.

Отец достаёт армейский нож и медленно крутит его в руке. Затем делает несколько шагов в сторону Тихона.

-

Не разочаруй меня мальчик, главное не разочаруй…

Отец Саши резко разворачивается, берёт бутылку водки, делает большой глоток, шея вытягивается, глаза мутнеют, но не от водки, от какого-то внутреннего крика.

-

Ладно, - говорит он, и голос уже другой, будто не его. - Не бойся.

Он подходит к старому магнитофону, нажимает кнопку, и тот оживает сипением, шорохом ленты. Из динамиков с треском вытекают первые звуки, «Звуки Му». Сначала тихо, затем громче, волнами, с надрывом, как будто магнитофон тоже пьян. Голос Мамонова: хриплый, рваный, будто выцарапанный изнутри. Отец Саши улыбается неожиданно мягко, почти по-детски. Он берёт костыли Тихона, вертит их в руках, словно оценивает вес, баланс, ритм. Потом бросает одну ногу вперёд, потом другую, делает какой-то нелепый, но отчаянно точный жест. Канкан. Абсурдный, уродливо-смешной канкан, в старой военной майке. Он пинает воздух, будто выгоняет из него чью-то душу. И вдруг пауза. Отец замирает посреди комнаты. Дышит тяжело, широко, будто только что вырвался из воды.

-

Видишь? - говорит он. - Всё просто. Я жив.

Машина пахнет старой обивкой и нагретым пластиком. Воздух в салоне вибрирует, не от мотора, а будто от внутреннего тока, который идёт из человека на водительском месте. Отец Саши улыбается, открыто, широко, будто перед прыжком в воду. Руки у него лёгкие, держат руль неуверенно, но с удовольствием. Он всё время что-то включает и выключает: стеклоочистители, поворотники, вентилятор.

-

Слышишь? - говорит он. - Это группа

Can. Настоящий немецкий краутрок. Слушай, как будто кости дрожат от баса, да?!

Голос у него мягкий, почти радостный. Он бьёт ладонью по рулю, в ритм музыки. Гул идёт по панели, будто кто-то изнутри откликается. Тихон сидит рядом. На лобовом стекле его отражение, чужое, без присутствия. Он не смотрит на водителя. Отец Саши смеётся, и смех звучит как заикание. Снаружи дневная Москва, сухой свет, короткие деревья вдоль проспекта, отражения в стёклах машин. Всё мелькает, будто кадры с пропусками: один дом, другой, витрина, женщина с собачкой. Отец говорит дальше, не глядя на дорогу:

-

Я ведь тоже был как вы, знаешь?! Хипповал, лет в восемнадцать. Уходили в поля, слушали «Кино», пили дешёвое вино, говорили, что мир это звук. Что если поймать нужную частоту, всё станет ясно. Я даже волосы отрастил, представляешь?! А теперь лысею, но частоту помню.

Он смеётся снова. Из динамиков льётся шум, гитары и синтезаторы сплетаются, будто машинный стон. Тихон глотает воду. Холод попадает не туда, куда должен, не в горло, а прямо в живот.

-

Мне, - говорит Тихон осторожно, - сегодня надо вечером на сцену.

-

На сцену?

-

Да. Выступление.

– А, ты всё про стихи?! Молодец.

Машина въезжает в поток, свет мерцает на капоте. Тихон чувствует, что каждый метр дороги, похож на повтор: как будто Москва бесконечно перезапускается, возвращая их обратно в начало. Отец нажимает на газ. Машина ускоряется, ветер бьёт по боковым зеркалам.

-

Смотри, как красиво, - говорит он. - Свет скользит, дома, это батареи памяти. У каждого окна, своя температура.

Тихон пытается улыбнуться, но не выходит.

-

Может, остановимся? - спрашивает он.

-

Зачем? Мы же ещё не доехали. Туда, где станет легче.

Он говорит это ровно, как о погоде. Тихон отворачивается к окну. Город мелькает: серый, солнечный, одинаковый. На перекрёстке они стоят в пробке. Люди переходят дорогу. Всё движется, но ничего не происходит. В салоне жарко. Отец выключает музыку, потом снова включает, потом прибавляет громкость, теперь Can, звучит слишком громко, как будто внутри головы.

-

Вот это, - кричит он сквозь шум, - слушай, слушай, это и есть жизнь.

-

Сашка любил Can, - говорит отец. - Говорил, что под них можно исчезнуть. Я не верил, пока не попробовал. И правда, исчезаешь. Только не весь. Что-то остаётся. Как запах, после пожара.

Он резко смеётся, и смешок тут же срывается в кашель. Солнце встаёт выше. Машина плывёт по шоссе, Отец всё время подпевает тихо, неправильно, но с наслаждением. Тихон думает о выступлении. О том, что не успеет. Что слова рассыплются, как стекло. Когда они сворачивают на боковую улицу, музыка обрывается. Машина останавливается. Только шипение эфира. Отец молчит. Тихон видит в отражении его лицо, расслабленное, почти умиротворённое, как у спящего. Отец облокачивается на спинку сиденья, тяжело дыша, как будто воздух проходит через ржавый фильтр. Лезет в карман спортивных штанов, вытаскивает смятую купюру. Потом вторую. И ещё. Складывает их в стопку, выравнивает их, как будто это билет, на последний поезд.

-

Возьми, - говорит он устало, будто ему надоело даже говорить. - На всё.

Тихон не шевелится. Он смотрит на Отца Саши. И в этом взгляде злость. Чистая, резкая.

Отец Саши понимает этот взгляд. У него меняется состояние. Плечи напрягаются. Челюсть выдвигается вперёд.

-

Э-э, - говорит он тихо. - Ты вот это… не надо так. Попробуешь, - сказал он уже другим голосом, ровным, пустым, - съебаться, всё тогда для тебя закончится печально. Ты меня понял? Хоть ты и друг Саши.

Пауза. Глухая, как в подвале.

-

Ладно, - говорит он, и в голосе слышна усталость. - Я перегнул палку. Бывает. Не обижайся, паренёк.

Он поворачивается, уже без угрозы, даже с какой-то странной теплотой. Засовывает тысячные купюры, в карман Тихоновой куртки. Тихон не сопротивляется.

Сопротивляться, значит дать повод. Он тянется к дверной ручке. Движение деревянное, обречённое.

-

Погоди, - говорит Отец. - Сейчас. С костылями помогу.

Тихон выходит из машины. Берёт костыли. Воздух на улице затхлый, пахнет мокрыми колясками и чем-то неопределимо старым. Отец шагает за ним почти вплотную. Слишком близко. Снег течёт по бордюрам, серым цветом, как вываренная кость.

-

Ладно, - говорит отец. - Здесь тебя подожду.

Через десять минут, Тихон возвращается. У подъезда, Отец Саши курит. Пальцы дрожат, не потому что холодно. Взгляд вопрос, и в этом взгляде: «ну что?». Тихон кивает. Не ответ, не согласие, тик головы, как у человека, которому всё равно. Тихон подходит ближе. Отец Саши молчит. Помогает. Костыли словно чужие ноги, холодные, звенят, когда их кладут на заднее сиденье. Металл бьётся о металл, как отзвук в черепе. Они садятся. Тихон справа. Руки на коленях, неподвижные. Он достаёт из кармана героин. Протягивает. Не глядя. Отец берёт. Смотрит. Долго. Пальцы не шевелятся. Взгляд движется. Мир вокруг будто отступает, остаётся только салон, две тени, два дыхания.

-Это всё?

Тихон не отвечает. Отец открывает бардачок. Медленно. Внутри только пыль, старые бумаги, чек. Он постукивает пальцем по пластмассе. Пыль поднимается. Медленно. Слышно, как снаружи проходит кто-то, шаги по снегу, по ветру. Отец шевелит губами. Как будто считает. Тихон тянется к двери. Рука судорожная, рывком пытается открыть дверь.

Отец хватает его за плечо. Пальцы тяжёлые, как железо, врезаются под кожу.

-

Подожди, - говорит он. Тихо, почти доброжелательно. - Не спеши.

Отец высыпает порошок, на внутреннюю дверь бардачка, достаёт из кошелька кредитку, ровняет дорожку. Делает это точно, с привычным вниманием, без страсти, без мысли.

Тихон дергается.

-

Мне это нахуй не сдалось!

Отец Саши не слышит. Или не хочет слышать. Он просто смотрит на него. Долго. И берёт его за волосы. Не грубо. Как берут ребёнка, чтобы не упал.

-

Вот так, - шепчет Отец. - Дыши. Только дыши.

Мир гудит. Машина гудит. Пластик под руками вибрирует. И этот гул входит в голову без смысла, без причин. Тихон чувствует, как всё внутри медленно сворачивается, не боль, не страх, а просто конец движения. Тихон открывает глаза. Отец отпускает. Смотрит внимательно, с каким-то странным удовлетворением, будто услышал то, что хотел услышать.