Анклав «Зеленые холмы»

Анклав «Зеленые холмы»

Катерина Кайгородова

© Катерина Кайгородова, 2026

ISBN 978-5-0070-3750-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Анклав«Зелёные холмы»

Глава 1

Лора, как обычно, была на работе в музее, когда явился ангел. Она вчитывалась в неразборчивый почерк следователя в протоколе допроса стопятидесятилетней давности и делала заметки на отдельном листе, и вдруг лившийся из окна ясный весенний свет как бы удвоился и стал более синим, словно от очень яркой лампы. Лора подняла голову и успела увидеть, как прямо напротив нее сворачивается в жгут холодное пламя.

Ангел явился, как положено, в столпе огня, в блеске славы, осененный сверкающими крылами. Прекрасное симметричное лицо смутно просматривалось в искристом свечении, окружавшем всю его фигуру — стройную, чуть выше обычного человеческого роста. Может быть, и не выше, просто ангел парил над поверхностью пола на высоте в несколько сантиметров. От энергетического поля, сгущением которого казался ангел, исходил еле заметный химический запах.

Что это? Холодная плазма? Люди в то время уже не пытались понять, что происходит, но адамова привычка всему давать имена ещё сохранялась.

Лора вжалась в свое кресло. Видео с явлениями ангелов она видела не раз, но воочию — впервые. Просто так ангелы не являются. Лучше не делать резких движений и не возражать, иначе в следующий раз, может быть, придётся встретиться с демоном.

— Здравствуйте, Маркова Лора, — голос ангела был мягким и звучным, он исходил не от искристой фигуры, а как будто из самого пространства вокруг. — В течение недели вам необходимо подготовиться к переезду в Анклав «Зеленые холмы». У вас будет новый большой дом в красивом месте. Все ваше имущество будет доставлено на новое место жительства. Вам будет оказана вся необходимая помощь при переезде. Переезд состоится 22 апреля.

В этой речи не было слышно дыхания, только четко выверенные паузы там, где нужно было выделить интонацией то или иное слово. Ангел говорил с ней, как с малышкой или старухой — громко, четко, с преувеличенной теплотой и участием. Цифровые личности всегда разговаривали таким голосом с людьми, если не собирались применять силу — а это в большинстве случаев и не требовалось. Бог знает, с какой скоростью и посредством какого кода обменивались они информацией между собой.

Лору била крупная дрожь. Но шок не помешал ей провести мгновенную параллель. Это не переселение. Это депортация. Именно политическую ссылку в СССР первой половины ХХ века она изучала всю жизнь. Только вместо вагона-теплушки будет, вероятно, шикарный беспилотный дирижабль с каютой на одного человека, а вместо барака — комфортабельный дом в экологически чистом месте. Ну и, конечно, не будет у нее трудовой нормы. Она сможет заниматься и дальше своим безнадежным и бессмысленным делом столько, сколько захочет. Не будет и охраны, потому что всем понятно: никуда она не сбежит.

— А что с музеем? — клацая зубами от крупной дрожи, которая все не проходила, спросила Лора.

Окружающее ангела белое сияние расцветилось еле заметными искрами красного и фиолетового. Из-за этого симметричное прекрасное лицо стало казаться торжественным и радостным, хотя еле намеченные черты не изменились.

— Вы можете забрать музей и архивы с собой. У вас будет место для хранения экспонатов и удобный кабинет для работы. Каждый предмет будет упакован и транспортирован на новое место жительства, — снова раздался голос пространства.

Лора уже немного пришла в себя и от этих слов испытала облегчение, хотя более или менее сразу догадалась, что ответ будет таким. Ангелы не лгут и приносят только добрые вести. Но она понимала, что эта уступка не имеет никакого значения для того, кто уступает. Взрослый разрешает ребенку забрать игрушки из песочницы, потому что они не имеют для него цены. Но для ребенка — это целый мир.

— Напоминаю, у вас есть семь дней на сборы. До свидания, — произнес мелодичный голос, и сияющие крылья, совсем не бывшие крыльями, а сгущением плазмы или чем-то в этом роде, вновь закрыли лицо и фигуру и превратили ее в огненный жгут, который вытянулся в тонкую струну и ушел в потолок, не оставив на нем следа. В беззвучном сверкании молний и собственной славы, ангел исчез так же, как появился. В кабинете остался только слабый химический запах и полоска света из окна на том месте, где только что висел ангел.

Лора долго сидела, глядя перед собой. Вот и пришло время еще раз проститься с привычной жизнью. Хотя в музей давно никто не ходит, а ее статьи в электронных научных журналах читают и рецензируют не люди, а цифровые ассистенты и секретари, более двадцати лет своей жизни она изучала и систематизировала старинные документы.

Это было нужно прежде всего ей самой. Люди, у которых не было дела или цели, давно либо стали растениями, которые проводят в виртуальных мирах все время, когда не спят, не едят и не испражняются, а чаще и во время этого, либо бессмысленно повторяют одни и те же ритуалы ухода за собой, физической активности, потребления контента каждый день, их жизнь темна и безрадостна. Нельзя сказать, что копание в архиве приносит Лоре бесконечную радость, но все же бывают находки, открытия, озарения, — например, когда доказываешь гипотезу или сопоставляешь одну фигуру с другой и находишь взаимосвязи. Это придает жизни какой-то смысл.

Размышляя об этом и ощущая, как испуг покидает тело и уступает место печали, Лора аккуратно перекладывала на край стола бумаги, над которыми работала. Потом переобулась в уличную обувь, накинула плащ и пешком пошла домой. Обычно она не позволяла себе так рано уходить с работы, хотя не было никого, кто запретил бы ей это делать. Но в такой день можно изменить правилам.

Она побрела домой по казавшимся особенно пустыми сегодня улицам. Идти было больше двух километров, примерно сорок минут неспешным шагом, и она знала дорогу наизусть. Иногда меняла маршрут, проходя параллельными улицами или ныряя дворами, но и все альтернативные пути изучила до последней трещинки в асфальте. К ее услугам были самокаты, велосипеды, автономные такси, но она редко пользовалась колёсным транспортом для передвижения по городу. Когда Лора была маленькой, она приезжала на работу к матери в этот же самый музей на автобусе — они и тогда уже были беспилотными, а вот частные автомобили ещё водили люди. Но она давно переселилась в центр, ближе к месту работы, а ее родной микрорайон на окраине демонтировали, теперь там лес. Несколько квадратных километров, до которых съежился когда-то миллионный город, можно было пройти за полтора часа из конца в конец в любом направлении.

Жила она в солидном каменном доме постройки 30-х годов ХХ века с эркерами, лепными композициями из плодов и колосьев на фасаде, высокими этажами и узкими подъездами, лестничные площадки которых выложены «метлахской» плиткой — конечно, советского производства.

Поднимаясь пешком в свою квартиру на третьем этаже, она почувствовала запах горячей пищи из квартиры №36. Маша жарит картошку. Соседка всегда готовила еду сама — в этом не было необходимости, просто такая причуда, чтобы занять время в перерывах между просмотром бесконечных генеративных сериалов. В детективных или любовных историях события складывались именно так, герои поступали только так, а эпизоды выходили ровно с такой периодичностью, чтобы поддерживать в Марии непрестанный интерес.

За сериалами, которые ей не надоедали, и приготовлением еды для себя одной проходила жизнь соседки. Раньше Лора ее за это слегка презирала, но все чаще осознавала, что ее собственная одинокая жизнь, проведенная за раскапыванием подробностей быта давно умерших людей, по сути, мало чем отличается. Может быть, те ссыльные и их конвоиры никогда не существовали, а все свидетельства сгенерированы ровно так, чтобы тронуть ее чувства и удерживать внимание?

Лора немного постояла перед дверью Маши и подумала: «А не постучать ли?» Раньше все так делали. Первая хозяйка ее квартиры запросто могла забежать к соседке за солью или спичками, а потом они долго сидели на кухне за самоваром и разговаривали на важные темы: к кому ушел муж Аньки из третьего подъезда, где достать ткани на костюм и скоро ли начнется война.

Нет, сейчас так не принято. Лора и сама удивилась бы внезапному стуку из подъезда. А Маша, наверное, даже не подойдет к двери. Ладно, она позвонит ей из дома, чтобы сказать, что скоро уедет. Хотя соседи почти не общались друг с другом, все знали, когда кто-то умирал или выезжал из квартиры. Не въезжал в последние 15 лет сюда никто.

Лора поднялась еще на два лестничных пролета к своей двери. Теперь, когда она узнала о скорой депортации, — именно так она решила называть переезд — придуманные однажды ритуалы, которые стали рутиной, вновь обрели значение. Открыла сумочку, достала ключ. Про себя отметила, что она, наверное, последний человек в мире, который носит в сумочке ключ. Замки открывались по биометрии — и ее тоже, а ключ был скорее декоративной деталью. Никто, кроме нее, не смог бы сюда войти, даже если бы украл сумочку. А впрочем, биометрические замки были точно такой же условностью, как и механические. Уступка привычке людей проводить время в безопасных норках. Для того, у кого нет лица, биометрический замок — не преграда.

Маленькая квартира обставлена со вкусом. Цифровой дизайнер спроектировал для Лоры современный интерьер, но с деталями, отсылающими в 30-е годы. Искусственно состаренный наборный паркет. Между подоконниками и плинтусами — чугунные радиаторы, хотя для отопления они не нужны, тепло излучают сами стены. Зеленая лампа на массивном дубовом столе.

Были и подлинные предметы: книги, хрусталь, безделушки. Взгляд остановился на фигурке девушки-конькобежки из белого карболита — 60-е годы, колкий пластик «под кость», но все же мило. Вытянутый силуэт и еле намеченное лицо девушки напомнили сегодняшнего ангела. Конечно, ангел был несравненно более впечатляющим, чем копеечная советская поделка.

У Лоры хватило денег на то, чтобы воплотить идею цифрового дизайнера при помощи живых рабочих, хватало и на коллекционирование антиквариата с онлайн-площадок. Ей неплохо платили за работу в музее. Хотя сейчас и неработающие люди получали базовый доход в размере, которого вполне хватало на жизнь. А если не хватало — они шли в банк и брали кредит под минимальный процент. Его можно было и не отдавать: игрушечные деньги не интересовали нынешних хозяев мира.

Чем занять эти семь дней? Когда она переезжала в центр с родной окраины, то собирала вещи сама. Теперь она не будет этого делать, пусть все упакуют роботы. Во-первых, переехать из микрорайона блокированной застройки 2020-х годов в уникальный старинный дом было ее давней мечтой, а во-вторых, тогда не прислали персонального ангела. Просто объявили, что земли микрорайона вернут в экосистему, а оставшиеся жильцы могут выбрать из предложенных вариантов. Им предлагали дома и населенные пункты на любой вкус, на любом континенте. Она могла бы выбрать Лондон или Нью-Йорк, но осталась в родном городе, главным образом, из-за музея. Да и все равно Лондон к тому времени готовился съежиться почти до размеров Сити, а Нью-Йорк — до Манхэттена.

В этот раз переезд нужен им, а не ей. Вот пусть и постараются.

Позвонить соседке Маше? А о чем разговаривать с этой дурой? Встретиться с кем-то из исторического общества? Надо бы, но не сейчас.

Она вызвала на планшете меню — голосовых помощников не любила и без необходимости не использовала, предпочитая картинки и буквы звукам. Выбрала окрошку, рыбу и овощи — лёгкая здоровая еда для женщины 45 лет, которая не хочет растолстеть.

В ожидании ужина Лора достала тарелки из сервиза. Дулевский фарфор, дизайн начала 30-х, разумеется, реплика. Столовые приборы — очень качественная имитация мельхиора. Можно было пользоваться и подлинными предметами, кто бы ей помешал. Но Лора с детства привыкла почтительно относиться к старине. К тому же ей становилось не по себе, когда она думала о первых хозяевах этих вещей.

Только высокий хрустальный фужер, который она достала последним, был подлинным. Она знала его происхождение и пила из него в исключительных случаях, как древний воин из чаши, сделанной из черепа предка, в надежде получить силу перед боем.

Этот старинный фужер французской мануфактуры до революции принадлежал семье князей Урусовых, которые с большим достоинством проживали в ссылке в Казахстане и Сибири и были расстреляны в 1937 и 1938 годах. После конфискации имущества в 20-е годы посуда досталась комиссару ГПУ, а потом и он в свою очередь пошел под расстрел примерно в те же годы. Удивительно, но тонкий хрусталь в итоге оказался гораздо более прочным, чем все его хозяева.

Много позже пара фужеров окольными путями попала в областной музей, а чтобы раскопать его историю, мама с Борисом Лаврентьевичем провели целое расследование. Это была единственная вещь, которую Лора забрала из музейного фонда, хотя мама такое бы не одобрила. Но в фонде оставался второй такой же фужер, к тому же в музей все равно давно никто не ходил.

Через 15 минут щёлкнула дверца приемника на кухне — дрон доставил заказ. Лора переложила еду, как всегда, свежую и вкусно пахнущую, из съедобных контейнеров в фарфоровую посуду — в честь особого дня. Обычно она ленилась проводить эту процедуру, хотя сами контейнеры не ела, они ей не нравились.

Лора думала о том, что эти продукты выращены где-то на роботизированных безлюдных фермах, приготовлены и упакованы специально для нее, представителя вымирающего человечества. А может, и синтезированы из базовых элементов, кто теперь разберет. Упаковка безотходная, чтобы не засорять окружающую среду.

Почему цифровые делают то, что люди никогда не делали сами для себя? Она часто задавалась этим вопросом. Люди всю историю только и знали, что подчинять, мучить и убивать друг друга. Они думали, что как только искусственный интеллект захватит мир, он займётся тем же самым. А вышло вот как, он устроил рай для остатков человечества. Но и в раю они не умели быть счастливы.

Так, теперь вино. Вино настоящее, Лора купила несколько бутылок пару лет назад, когда выезжала на беспилотном такси за город. В окрестностях оставалось несколько ферм, где выращивали разные культуры или домашних животных. Разумеется, ради удовольствия, не было нужды зарабатывать себе на пропитание.

Ей очень понравилась винодельня и старый фермер, который жил в компании собак и сельскохозяйственных роботов, и она даже подумала, что сама с удовольствием переехала бы за город. Но на кого оставить музей?

«Интересно, его тоже переселят или оставят?» — подумала Лора, откупоривая бутылку и наполняя фужер. Впрочем, фермер был так стар, что за эти годы мог уже и умереть.

Утром был понедельник. На вывеске музея этот день указан как выходной, а расписание Лора соблюдала строго. Проснувшись, она стала думать, чем заняться.

Так, она хотела позвонить своим старикам из исторического клуба. Это было сообщество профессиональных историков, которые собирались при музее еще в те времена, когда Лора была маленькой. В детстве она торчала на маминой работе постоянно, в дни клуба тоже тихо играла в стороне, и только когда споры становились особенно яростными, останавливала игру и с опаской следила за давным-давно знакомыми людьми, которые вдруг начинали кричать друг на друга и резко стучать по столу или собственному колену, обсуждая второй раздел Польши, нефтяные войны 2020-х годов или тому подобную древность. Она все ждала, когда кто-нибудь с той же силой треснет по голове противника, но этого ни разу так и не случилось. Поорав, спорщики позволяли себя успокоить Лориной маме или еще кому-то из женщин и усаживались пить чай.

Потом Лора и сама начала участвовать в заседаниях клуба, который во времена своего расцвета насчитывал около 40 человек вместе с теми, кто подключался по видеосвязи. Уже в детстве она считала членов клуба стариками, хотя теперь понимала, что они были еще вполне молоды, многие моложе, чем она сейчас. А они называли Лору «наша девочка», потому что и в свои 45 лет она оставалась самой молоденькой среди них. Впрочем, она почти везде была самой молодой, одна из последних детей умирающего мира.

Именно здесь она студенткой делала первый доклад по своей теме, здесь репетировала защиту диплома. Она и молодым специалистом участвовала в заседаниях, которые по мере старения и выбывания членов клуба становились все более мирными и редкими. Вплоть до маминой смерти, после которой они перестали собираться. С некоторыми из историков Лора продолжала поддерживать связь. Чаще всего с Борисом Леонтьевичем и Ниной Георгиевной, хотя они уже не жили в ее городе.

Борис Леонтьевич работал в музее вместе с мамой, и, кажется, даже за ней ухаживал. Но когда его район расселяли, он выбрал Петербург, сказав, что это — колыбель революции, на изучении которой он специализировался. Большим сюрпризом для всех знакомых стало то, что переехал он сразу в квартиру на Невском проспекте к Нине Георгиевне, чудаковатой специалистке по Серебряному веку, которая считала себя родственницей великих князей по женской линии и презирала «красную голытьбу». Почему она добровольно согласилась жить не просто с мужчиной, а со своим идейным противником, у Лоры не укладывалось в голове. Тем более, они постоянно подкалывали друг друга и порой даже крупно скандалили. Но то поколение ещё умело жить в семье, да и брак у обоих был не первый.

Нина Георгиевна никуда не переезжала. Эта квартира сто пятьдесят лет подряд принадлежала ее семье. Прапрадед, на самом деле не имевший никакого отношения к царской семье, был профессором медицины и получил жилплощадь в центре Ленинграда после войны. Поколения предков Нины Георгиевны покупали полезные и модные вещи, потом передавали их по наследству, продавали, выбрасывали, реставрировали и снова передавали по наследству. А теперь последней из рода уже за восемьдесят, и передать вещи некому.

Квартира с высокими потолками, с фотографиями в широких темных рамах и ленинградскими акварелями одного из двоюродных прадедов Нины Георгиевны была идеально чиста. Маленькие шарообразные эльфы-уборщики заканчивали вычищать книжные полки, чтобы через десять минут скрыться на подзарядку в своем гнезде, устроенном над декоративным камином. На диване с высокой спинкой, среди вышитых бабушкой, а затем отреставрированных подушек, спал пушистый кот. Он не покидал квартиры, как и муж хозяйки. А сама она еще выходила на прогулки, медленной высокой тенью обходила пустынные переулки, набережные каналов и возвращалась домой по проспекту, где довольно часто можно было встретить людей, и даже очень молодых, лет пятидесяти.

И вот она как раз вошла в прихожую, когда зазвонил коммутатор. Нина Георгиевна крикнула мужу:

— Борис Леонтьевич! Ваша коммунистическая железяка пищит! Наверное, это Ленин из мавзолея звонит пожаловаться, что его опять забыли.

Из дальних комнат слышен хриплый голос:

— Это не железяка, это феномен технического прогресса, который ваши барчуки проспали! И не трогайте аппарат, Нина, вы его сломаете!

Коммутатор продолжает звонить, пока Нина Георгиевна снимает уличную обувь и переобувается в расшитые бисером персидские тапочки. Она успевает добраться до аппарата первой и, увидев на экране знакомое лицо, восклицает:

— Лора! Девочка дорогая! Боря, беги скорее сюда!

Борис Леонтьевич «бежит» со всей скоростью, на какую только способен девяностолетний старик. Вообще-то, у него есть экзоскелет, который облегчает движения, и он мог бы даже ходить на прогулки с Ниной Георгиевной. Но он капризничает: говорит, что экзоскелет давит. Наконец, добирается до экрана и устраивается рядом с женой.

— Ох ты, коза, давно не звонила! Ну как ты? Как музей?

Нина Георгиевна очень рада его радости, но не может не съязвить:

— Лорочка, вам не кажется, что Борис Леонтьевич с возрастом все больше похож на бронепоезд Троцкого? Весь красный и пыхтит.

Лора любит этих неугомонных стариков. Она бывала в их квартире на Невском проспекте, хотя последний раз уже довольно давно. Добираться до Петербурга надо дирижаблем, а она недолюбливает этот вид транспорта.

— Здравствуйте, дорогие мои! А у меня новости — я уезжаю. Вчера явился ангел и сказал, что мне придется уехать. Не знаю, что будет с городом, всех расселяют или только меня, но фонды он разрешил взять с собой.

Лукавые глаза стариков мгновенно стали серьезными. Нина Георгиевна кладет руку на горло:

— Ты ангела видела? И как он тебе? Страшный?

— Да, он совершенный и страшный, — тоже серьезно ответила Лора.

Нина Георгиевна изменила голос и протяжным, заунывным тоном в нос продекламировала:

Крылья плещут в небесах, как знамя,

Орлий клёкот, бешеный полёт —

Половина туловища — пламя,

Половина туловища — лед…

И добавила со значением:

— Николай Гумилев, 1919 год. Все уже написано. Борис Леонтьевич, не за это ваши его расстреляли?

— Ну а куда, куда тебя отправляют, он хоть сказал? — тревожно вмешался старик, не обращая внимания на шпильку супруги.

— Не знаю. Говорит, хороший дом, на природе. Наверное, мне разрешат звонить вам. Может быть, даже прилечу.

— Вот дай-то Бог, деточка, — на глазах Нины Георгиевны выступили слезы.

Они еще долго разговаривали о том и о сем, что обязательно надо взять с собой, что успеть сделать до отъезда, кого стоит оповестить из старых знакомых.

Кто еще остался в живых из исторического клуба? Специалист по домонгольской Руси Дрочеслав — так старики и Лора за глаза называли Брячислава, который, вообще-то, по происхождению был Артуром Самвеловичем. Но он, кажется, уже в деменции.

Виктор Петрович — один из лучших в мире знатоков путинской эпохи и международных отношений того времени, блестящий эрудит, но такой злоехидный и неприятный человек, что с ним лишний раз не хотелось общаться.

И, наконец, Атомный Наполеон. Этот вообще не был никаким историком, но как-то так втерся в их компанию, что исторический клуб без него не представляли. Атомный Наполеон верил, что война 1812 года велась с применением ядерного или иного супер-оружия, о котором официальная история молчит. В доказательство он приводил фото городов XIX века без людей на них, записки очевидцев о пожаре Москвы и вольно истолкованные стихи Байрона. Эти нехитрые аргументы так засели в его голове, что он ни о чем больше говорить не мог, а с возрастом это навязчивое свойство усугубилось.

Да, получается, что звонить больше некому.

Глава 2

Остаток дня Лора гуляла в одиночестве по городу, обойдя самые дальние из еще сохранившихся кварталов, а во вторник пошла на работу в музей. Изначально он был краеведческим с экспозициями про животный мир, исторические вехи и выставкой изделий народных промыслов. Теперь, помимо основной экспозиции, в фондах хранились все лоты из всех музеев и архивов, которые раньше были в городе. В хранилищах они не помещались, и еще когда Лора была совсем маленькой, под фонды заняли бывший торговый центр по соседству. Поддерживать порядок во всем этом хозяйстве было тяжело, несмотря на то, что фондами почти не пользовались, а на службе был целый отряд эльфов.

Во времена, когда в музее руководителем научного отдела работала мама, сотрудников было не меньше десяти. Когда Лора закончила учебу и вернулась сюда работать, число коллег все убывало, а однажды не стало и мамы. Потом умерла заведующая, и Лора заняла ее место, имея всего одну подчиненную, которой было уже под восемьдесят лет, и своими попытками навести порядок в фондах она только все еще больше путала. И вот уже примерно семь лет она работает тут совершенно одна.

Лора решила никак не вспоминать о депортации, а погрузилась в работу, которой была занята до явления ангела. Она готовила жизнеописание Веры Лотар-Шевченко — пианистки, полуфранцуженки-полуиспанки, которая вместе с русским мужем уехала из Европы в Ленинград. Оттуда попала в лагерь на Урале, где провела то ли десять лет, то ли больше (надо было выяснить точно). Лору захватила судьба дочери профессора Сорбонны, которая спасала свою душу тем, что выцарапала на нарах клавиатуру рояля, а в других материалах писали, что для нее сделали такую дощечку другие женщины-заключенные, и «играла» на них Баха и Шопена. Оставались расстыковки и белые пятна в датах и некоторых фактах, надо было перепроверить, сделать запросы в другие архивы.