Лепестки сакуры

— Что это? — шепотом спросила Катя, ощущая внезапный прилив волнения.

— Наше додзё, — просто ответил Ренджиро, доставая из кармана связку массивных ключей. Они казались древними артефактами, отлитыми из темного металла. Щелчок замка прозвучал в тишине переулка оглушительно громко, как выстрел стартового пистолета.

Дверь открылась в темноту. Изнутри пахнуло густой смесью пыли веков, сухого кедрового дерева и чего-то еще — терпкого, почти металлического запаха старой стали. Ренджиро щелкнул выключателем. Под потолком зажглась одна-единственная лампа без абажура, бросая на пол круг тусклого желтого света. Помещение оказалось огромным и абсолютно пустым. Пол был устлан татами, но местами они протерлись до основания и покрылись густым слоем серой пыли, напоминавшей пепел. Вдоль стен стояли стеллажи, уходящие под самый потолок. На них в идеальном порядке лежало оружие: тренировочные мечи-боккэны, шесты (бо), кинжалы-танто. Всё было покрыто толстым, бархатным слоем пыли, словно эти предметы спали глубоким сном уже много десятилетий.

Катя замерла на пороге, боясь сделать лишний шаг. Атмосфера этого места давила своей тяжестью и историей.

— Почему здесь так… пусто? — тихо спросила она, нарушая звенящую тишину.

— Потому что это не спортзал для туристов, — отрезал Ренджиро, проходя в центр зала. Его шаги гулко отдавались эхом. — Это святилище дисциплины. Место, где живет дух клана Ямато. Здесь нет места для суеты.

Он подошел к одному из стеллажей и провел рукой по рукояти боккэна, оставляя чистую полосу на пыльном дереве.

— Мой дед был здесь сэнсэем. Отец тоже. Теперь это место ждет меня.

Внезапно он развернулся к Кате. Взгляд его стал серьезным, почти тяжелым.

— Надень это, — приказал он, разворачивая принесенный с собой сверток. Внутри оказались аккуратно сложенное белоснежное кимоно и черные хакама — широкие штаны самураев.

— Я? Зачем? Я же не умею…

— Ты хотела увидеть настоящего меня? — он сделал шаг к ней, и Катя инстинктивно отступила на полшага назад, упираясь спиной в закрытую дверь. — Тогда ты должна понять суть через действие. Надень. Это знак уважения к этому месту и ко мне.

Спорить с этим спокойным, непреклонным тоном было бесполезно. Чувствуя себя неловко, Катя отошла за старую бамбуковую ширму с облупившимся рисунком журавлей. Переодевание превратилось в борьбу. Ткань была тяжелой и гладкой, а хакама путалась в ногах так, что она едва могла сделать шаг. Выглядела она наверняка ужасно — неуклюжее пугало в чужих одеждах. Когда она вышла, готовая провалиться сквозь землю от смущения, Ренджиро окинул её оценивающим взглядом.

— Ты похожа на цаплю, которая учится летать, — заметил он без тени улыбки.

Он подошел вплотную и начал поправлять складки на её одежде. Его пальцы были уверенными и твердыми, прикосновения — обезличенно-профессиональными, как у врача или учителя. Он поправил узел на поясе (оби), расправил ткань на плечах.

— Стой прямо. Центр тяжести должен быть здесь, — он легонько надавил ей ладонью чуть ниже пупка. — Дыши животом.

Он отошел на несколько шагов и взял с полки два деревянных меча.

— Сегодня ты не будешь учиться рубить или колоть. Сегодня ты будешь учиться стоять. Это называется камаэ — боевая стойка готовности. Это основа всего. Если твоя стойка слаба, ты мертва еще до начала боя.

Он протянул ей один из боккэнов. Дерево было гладким и неожиданно тяжелым. Катя сжала рукоять дрожащими руками.

— Возьми его двумя руками так, будто это самое дорогое, что у тебя есть в жизни.

Она попыталась выполнить команду. Меч тут же потянул её вперед своим весом. Колени предательски задрожали.

— Ноги на ширине плеч… Нет! Не так широко! Колени чуть согнуты… Расслабь плечи! Меч не должен быть продолжением твоих рук. Он должен быть продолжением твоего духа!

Он ходил вокруг неё кругами, как хищник, поправляя положение её локтей, кистей, спины. Каждое его замечание было подобно удару хлыста — резкое, точное, лишенное эмоций.

— Держи! Держи стойку! Боль — это иллюзия разума! Твое тело — лишь сосуд для твоей воли!

Минуты тянулись мучительно долго. Мышцы ног Кати начали гореть огнем. Руки налились свинцом. Пот струился по спине под тяжелой тканью кимоно, заливая глаза. Мир сузился до одной точки — кончика деревянного клинка, который она должна была удерживать неподвижно перед собой. Дыхание сбилось, стало рваным и поверхностным.

— Я… я больше не могу… — выдохнула она наконец по-русски, чувствуя, как слезы бессилия наворачиваются на глаза.

Ренджиро замер. Он подошел к ней сзади и положил свои ладони поверх её, сжимавших рукоять. От него исходило ровное тепло.

— Можешь, — прошептал он ей на ухо. — Ты уже делаешь это несколько минут без единой ошибки. Просто твой разум паникует раньше тела.

Он мягко опустил её руки вместе с мечом вниз. Затем он обошел её и встал лицом к лицу. Его взгляд смягчился. Впервые за всё время тренировки в его глазах промелькнуло что-то похожее на нежность.

— Достаточно для первого раза.

Контраст был разительным. От грубого наставника-воина не осталось и следа. Перед ней снова стоял тот загадочный парень с моста. Он подошел к стене и нажал на скрытую панель. Часть стены с тихим скрипом отъехала в сторону, открывая небольшую нишу, идеально чистую по сравнению с остальным залом. Там находился чайный набор: фарфоровый чайник, две чашки-тяван идеальной формы и бамбуковый венчик.

Катя смотрела на эту картину с изумлением. Грубое дерево оружия и тончайший фарфор. Пыль веков и чистота чайной церемонии.

Ренджиро действовал с той же отточенной грацией, что и во время исправления её стойки. Он насыпал зеленый чай матча из бамбуковой ложечки (тясяку), добавил немного воды температуры ровно 80 градусов и быстрыми, выверенными движениями взбил густую пену цвета весенней травы.

Он протянул ей чашку.

— Пей.

Катя взяла тяван обеими руками, как учат этикету. Горячий фарфор обжёг ладони приятным теплом. Она сделала глоток. Горьковатая сладость напитка прокатилась по горлу, смывая усталость и привкус пыли во рту. Это было невероятно вкусно.

Они сидели на коленях друг напротив друга на пыльных татами посреди огромного пустого зала и пили чай в полной тишине. Единственными звуками были их дыхание и далекий гул города, который сюда не проникал.

— Теперь ты понимаешь? — наконец нарушил молчание Ренджиро, глядя на пар, поднимающийся от его чашки. — Это не просто махание палкой. Это до. Путь. Дисциплина тела ради ясности духа. В этом зале нет ничего лишнего: только пыль веков и шелк кимоно против грубого дерева оружия. И ты должна найти равновесие между ними внутри себя.

Катя посмотрела на свои руки, все еще сжимающие теплую чашку с чаем, а затем перевела взгляд на тяжелый деревянный меч, оставленный у стены.

— Я понимаю больше, чем ты думаешь… — тихо ответила она по-русски.

Ренджиро услышал знакомую речь и едва заметно улыбнулся уголком губ.

— Тогда приходи завтра в то же время. Мы будем учиться двигаться без звука.

Когда они вышли обратно на улицу, Катя чувствовала себя совершенно другим человеком. Город вокруг гудел сотнями моторов и голосов, но внутри неё поселилась звенящая тишина пыльного додзё и вкус зеленого чая на языке. Она шла рядом с Ренджиро, слушая ритм его шагов, и понимала, что её жизнь изменилась навсегда.

Она нашла свой путь.

Свой до.

Глава 4. Письмо из России

Следующие несколько недель слились для Кати в единый, непрерывный поток ощущений, который был так не похож на всё, что она знала раньше. Её жизнь разделилась на две четкие половины: «до» и «после». «До» была Москва — серая, холодная, полная неуверенности в завтрашнем дне. «После» наступило здесь, в пыльном сумраке старого додзё под руководством человека, чье присутствие заставляло её сердце биться чаще.

Тренировки стали её наркотиком. Она ждала их с нетерпением, граничащим с одержимостью. Каждое утро начиналось теперь не с мыслей об учебе в Васэда (хотя она по-прежнему старалась не пропускать лекции), а с предвкушения вечера. Катя приходила к святилищу Мэйдзи за полчаса до назначенного времени, садилась на траву у тории и просто дышала, пытаясь успокоить бешено стучащее сердце. Когда высокая фигура Ренджиро появлялась в конце аллеи, мир вокруг переставал существовать. Остались только они двое и древний язык движения, которому он её учил.

Он был безжалостным учителем. Его методы кардинально отличались от всего, что Катя видела в кино или читала в книгах о боевых искусствах. Никаких криков «Киай!», никаких эффектных прыжков или разбивания досок. Всё было сурово, аскетично и пугающе эффективно. Он учил её главному — экономии сил и абсолютной концентрации. Двигаться бесшумно (синпо-но-ари) оказалось сложнее, чем поднять штангу весом в центнер. Это требовало полного контроля над каждой мышцей тела, синхронизации дыхания с шагом и, самое главное, полной ментальной тишины.

— Ты топаешь как слон, — говорил он, стоя неподвижно посреди зала, пока она пыталась пересечь татами от одной стены к другой. — Ты борешься с полом. А ты должна стать его частью. Твои шаги должны быть подобны каплям росы, которые падают на лист лотоса.

Она ненавидела эти тренировки. Ненавидела боль в мышцах, дрожь в коленях, унижение от собственной неуклюжести. Но бросить не могла. Потому что каждый раз, когда ей удавалось сделать три шага подряд совершенно беззвучно, Ренджиро позволял себе лишь едва заметный кивок. И эта скупая похвала значила для неё больше, чем любые громкие дифирамбы. В такие моменты его глаза теплели, и ледяной серый цвет становился почти голубым, как зимнее небо перед снегопадом.

Между ними установился странный баланс. Они проводили вместе часы напролёт, но знали друг о друге катастрофически мало. Ренджиро никогда не рассказывал о своей семье, работе или друзьях. Казалось, кроме этого пыльного зала и её самой, в его жизни ничего не существует. Он был закрытой книгой, написанной на языке, алфавит которого Катя только-только начала учить. Иногда, глядя на то, как он сидит в глубокой медитации после тренировки, положив руки на колени ладонями вверх, она ловила себя на мысли, что боится спросить лишнее. Ей казалось, что одно неверное слово может разрушить эту хрупкую магию, которая возникла между ними.

И вот однажды этот хрупкий мир дал трещину. Пришло письмо из дома.

Катя возвращалась из университета, нагруженная учебниками по истории японского искусства. День выдался тяжелым: профессор Накамура устроил им блиц-опрос по стилям живописи эпохи Эдо, и Катя, хоть и готовилась всю ночь, чувствовала, что провалила тест. Единственное, чего ей хотелось — это горячий душ и тишина. Открыв дверь своей крошечной съемной квартиры (апато), она сразу заметила белый конверт, подсунутый под дверь. Почерк на нем был знакомым до боли — угловатый, немного нервный почерк её лучшей подруги Маши.

Сердце пропустило удар. Письма из Москвы всегда вызывали двойственное чувство. С одной стороны — теплая волна ностальгии и связи с родиной. С другой — болезненный укол совести и напоминание о том мире, который она оставила позади. Катя бросила сумку на пол и дрожащими руками вскрыла конверт прямо в коридоре.

Письмо было длинным, исписанным мелким почерком с обеих сторон листа. Первые абзацы были наполнены обычными новостями: сессия, новая работа у мамы, ремонт в подъезде. Катя пробегала их глазами, ища подвох. И она нашла его ближе к концу страницы.

«…слушай, Кать, я тут подумала, нам надо серьезно поговорить. Я волнуюсь за тебя. По-настоящему. Токио — это, конечно, круто, мечта всей жизни и бла-бла-бла, но ты там совсем одна. Мы понятия не имеем, где ты живешь, с кем общаешься. Эта твоя внезапная поездка выглядит со стороны как бегство».

Катя почувствовала, как внутри поднимается глухое раздражение. Бегство? От чего? От нищеты девяностых? От отсутствия перспектив?

«Ты пишешь про какого-то японца, Ренджиро. Звучит как имя персонажа из аниме. Ты вообще уверена, что он тот, за кого себя выдает? В интернете полно историй о мошенниках, которые разводят доверчивых иностранок. Может, он якудза какой-нибудь?»

Строчки поплыли перед глазами. Якудза? Катя невольно рассмеялась, хотя смех получился горьким. Если бы Маша только знала. Ренджиро был прямой противоположностью образу гангстера из фильмов Такеши Китано. Он был воплощением дисциплины, чести и внутренней силы, которую сложно описать словами. Он жил беднее, чем многие студенты, которых она встречала. У него даже нормального телефона не было.

Но следующая фраза ударила ещё сильнее.

«Короче, мать места себе не находит. Возвращайся. Здесь твой дом. Здесь тебя любят и ждут. А там… там ты просто растворишься. Станешь еще одним никем в толпе. Не губи свою жизнь ради красивой картинки».

Катя опустила письмо на колени и невидящим взглядом уставилась в стену напротив. Комната вдруг показалась ей тесной клеткой. Запах карри, доносившийся от соседей снизу, стал невыносимым. Образы из письма смешивались с реальностью. «Растворишься…» Разве не этим она занималась последние недели? Растворялась в другом человеке, в чужой культуре, забывая о своих корнях? Она вспомнила вкус московского хлеба, серые панельные многоэтажки спального района, вечные очереди в магазинах. Этот мир казался таким далеким, словно существовал в прошлой жизни. Но слова Маши резонировали с её собственными потаенными страхами.

Что она делает? Кто она здесь? Студентка-неудачница, которая прячется от проблем реальной жизни в пыльном спортзале с мужчиной, который говорит загадками и живет по законам средневекового кодекса? Что будет через год? Через пять лет? Она так и останется гайдзином-чужачкой, допущенной в святая святых лишь из прихоти красивого парня?

Вопросы роились в голове, жаля, как осы. Катя встала и подошла к окну. За мутным стеклом расстилался ночной Токио. Миллионы огней сливались в сплошное световое море. Город-монстр, равнодушный к её маленьким драмам. Город, который мог проглотить и переварить любого.

Внезапно она поняла, что плачет. Слезы текли по щекам горячими дорожками, обжигая кожу. Страх одиночества, который она так успешно прятала глубоко внутри, вырвался наружу. Ей стало страшно, что всё это — Ренджиро, додзё, ощущение избранности — окажется миражом. Красивой сказкой, которая разобьется о скалу реальности. Реальности, в которой есть визовый режим, языковой барьер и пропасть между культурами шириной в Тихий океан.

Ей захотелось немедленно позвонить ему. Услышать его спокойный голос, который всегда действовал на неё как транквилизатор. Услышать, как он скажет своё обычное «Сумимасэн», если занят, или предложит встретиться завтра. Просто чтобы убедиться, что он реален.

Но вместо звонка она сделала другое. Она вытерла слезы рукавом свитера, расправила плечи и взяла ручку. Ответ Машиному письму должен быть твердым. Она села за шатающийся столик, служивший ей письменным столом, и начала писать.

«Маша, привет. Спасибо за беспокойство, правда. Но ты ошибаешься. Во всём. Это не бегство. Это возвращение домой. Да, звучит пафосно, но это так. Я наконец-то чувствую почву под ногами. Впервые в жизни я знаю, кто я и куда иду».

Она остановилась, покусывая кончик ручки. Как объяснить подруге то, что она сама понимала лишь интуитивно? Как передать ощущение полета и одновременно каменной опоры, которое давал ей Ренджиро?

«Тот, о ком ты говоришь… он научил меня главному. Не приемам боя. А тому, как стоять прямо, когда весь мир пытается тебя согнуть. Он показал мне путь. До. И я пойду по нему, даже если придется идти одной. Даже если никто в целом свете этого не поймет».

Она закончила письмо, запечатала его в новый конверт и написала адрес. Затем легла спать, чувствуя невероятную усталость, но странную легкость в душе. Решение было принято. Она выбрала свой путь.

На следующий день тренировка выдалась особенно тяжелой. Ренджиро был мрачнее обычного. Он гонял её по залу безжалостно, заставляя повторять базовые стойки снова и снова, пока её ноги не превратились в желе, а деревянный меч не стал весить тонну.

— Расслабься! — рычал он, поправляя её локоть. — Напряжение убивает скорость! Ты как натянутая струна, которая вот-вот лопнет!

— Я устала! — выдохнула она, опуская боккэн.

— Усталость — это выбор твоего разума! Тело способно на большее!

В конце занятия, когда Катя уже готова была рухнуть на татами, он подошел к ней вплотную. Его лицо было непроницаемо, но в глазах плескалось что-то темное, тяжелое.

— Сегодня ты дерешься не со мной, — тихо сказал он. — Ты дерешься со своим страхом. Со своими сомнениями. Выгони их. Очисти разум.

Он взял её руку, сжимающую рукоять меча, и прижал к своему животу.

— Чувствуешь? Вот здесь. Центр. Источник твоей силы. Не в руках. Не в ногах. Здесь. Направь клинок отсюда.

Его близость кружила голову. Запах чистого хлопка и кожи сводил с ума. На мгновение ей показалось, что он сейчас поцелует её. Время замедлилось. Весь мир сузился до нескольких сантиметров расстояния между их лицами. Но он лишь слегка наклонил голову и отпустил её руку.

— Завтра будет сложнее, — бросил он, отворачиваясь к стеллажу с оружием. — Будем учиться падать.

Выходя из додзё в ту ночь, Катя прижимала к груди письмо для Маши, которое так и не отправила. Она смотрела в спину идущему впереди Ренджиро — прямую, несгибаемую спину воина. Сомнения, посеянные письмом из России, никуда не делись. Они затаились глубоко внутри, превратившись в холодный, тяжелый комок. Но рядом с ним, слушая мерный ритм его шагов, она чувствовала странную уверенность. Что бы ни ждало её впереди, она пройдет через это. Потому что теперь она знает, как держать стойку.

Глава 5. Тайна Ямато

Тишина в додзё Ямато-рю всегда была особенной. Это было не отсутствие звука, а скорее густая, осязаемая субстанция, сотканная из пыли веков, запаха сухого кедра и едва уловимого эха шагов тех, кто тренировался здесь на протяжении столетий. Но в тот вечер тишина стала другой — тяжелой, гнетущей, словно перед грозой. Катя почувствовала это сразу, как только переступила порог. Воздух казался наэлектризованным, и даже тусклый свет единственной лампы под потолком отбрасывал слишком резкие, уродливые тени по углам зала.

Ренджиро ждал её не в центре, как обычно, а у дальней стены, прислонившись плечом к стеллажу с оружием. Он стоял неподвижно, скрестив руки на груди, и смотрел прямо перед собой невидящим взглядом. Его лицо превратилось в непроницаемую маску, но Кате, изучившей каждую черточку этого лица так же хорошо, как линии на своей ладони, показалось, что она видит, как под кожей ходят желваки. Что-то случилось. Что-то страшное.

— Ты опоздала, — произнес он ровным голосом, когда за ней закрылась дверь. В этом голосе не было привычной теплоты или легкой насмешки. Только холодная сталь.

— На три минуты, Ренджиро-сан, — ответила Катя, осторожно кладя сумку на пол. Она сделала шаг вперед, но остановилась, наткнувшись на его взгляд. — Что произошло?

Он медленно отлепился от стены и сделал несколько тяжелых шагов ей навстречу. Подошвы его простых дзори шаркали по татами с неприятным звуком, нарушая вековой покой зала. Он остановился всего в полуметре от неё. Слишком близко для обычного разговора, но недостаточно близко для объятий.

— Сегодня я получил известие, — начал он, глядя куда-то поверх её головы. — Мой дед… Старейшина Ямато. Он вызывает меня в горы Сага. Немедленно.

Катя кивнула. Имя «Ямато-сама» произносилось Ренджиро редко и всегда с оттенком благоговейного страха. Дед был патриархом, хранителем традиций, живым воплощением сурового кодекса бусидо. Встречи с ним никогда не сулили ничего хорошего; они были либо проверкой на прочность, либо вынесением приговора.

— Это плохо? — тихо спросила она.

Ренджиро горько усмехнулся, и этот звук царапнул слух.

— Плохо? Нет. Это… неизбежно. Как смена времен года. Или смерть.

Слово «смерть» повисло в воздухе черной тучей. Катя вздрогнула.

— Почему ты говоришь мне об этом сейчас? Мы можем… отложить тренировку?

— Тренировку? — он посмотрел на неё так, будто видел впервые. — О какой тренировке может идти речь, Катя-сан? Всё, чему я тебя учил до этого момента — лишь подготовка фундамента. Детские игры. Настоящий урок начинается сегодня.

Он прошел мимо неё к центру зала и поднял с пола свой боккэн. Дерево выглядело темным и опасным в его руках.

— Раздевайся, — приказал он, не оборачиваясь.

— Что? — Катя подумала, что ослышалась.

— Твое кимоно. Хакаму. Оставь только нижнее белье. Оно стесняет движения, а нам нужна полная свобода.

Это требование было настолько абсурдным и выходящим за рамки их негласных правил, что Катя растерялась. Между ними существовал барьер уважения, дистанции. Переодевались они всегда порознь, за ширмой. Предложение раздеться догола посреди пустого зала казалось унизительным и пугающим.

— Зачем? — её голос предательски дрогнул.

— Потому что одежда — это маска! — внезапно рявкнул Ренджиро, резко разворачиваясь. Его глаза метали молнии. — Общество, правила, приличия! Это всё шелуха! Хлопок и нитки! Когда приходит настоящий бой, враг не спрашивает разрешения, чтобы сорвать с тебя одежду вместе с твоей гордостью! Бой происходит на уровне кожи! На уровне инстинкта!

Его ярость была физически ощутима. Катя попятилась, прижимаясь спиной к холодной стене.

— Я не буду…

— Будешь! — отрезал он, делая выпад мечом в пустоту. Боккэн со свистом рассек воздух. — Ты хотела знать настоящего меня? Так смотри! Узнавай! Но если ты струсишь сейчас — уходи. Уходи навсегда. Дверь там.

Повисла долгая пауза. Катя смотрела на него, пытаясь найти в знакомых чертах того нежного учителя, который поправлял складки на её хакаме. Но его место занял незнакомец с жестким лицом и глазами убийцы. И всё же… именно эта первобытная, животная сила притягивала её больше всего. Страх смешивался с острым любопытством. Ей нужно было понять, что скрывается за этой стеной льда.

Она молча развернулась и ушла за ширму. Руки дрожали, пока она развязывала сложный узел пояса (оби). Шелест ткани казался оглушительно громким в мертвой тишине зала. Оставшись в одном тонком нижнем белье, она почувствовала себя беззащитной и уязвимой, как новорожденный звереныш. Холод пробрал до костей, хотя в зале было тепло. Собрав всю волю в кулак, она вышла из-за ширмы.

Ренджиро окинул её оценивающим, почти хищным взглядом. Если ему и было неловко видеть её такой, он ничем этого не выдал.

— Хорошо, — кивнул он. — Теперь возьми меч.

Катя подошла к стойке и взяла свой боккэн. Дерево показалось ей ледяным. Они встали друг напротив друга в боевые стойки. Расстояние между ними было минимальным.

— Атакуй меня, — сказал Ренджиро спокойным голосом.

— Что?

— Нападай. Бей в полную силу. Целься в голову или корпус. Не жалей меня.

Катя замешкалась. Это противоречило всему, чему он сам её учил: уважению к партнеру, контролю, защите. Бить своего учителя в полную силу было немыслимо.

— Я жду, — поторопил он.

И тогда она решилась. Сделав глубокий вдох, она нанесла самый простой удар сверху вниз (камаэ-гири), вкладывая в него всю свою злость, обиду и страх перед неизвестностью. Её движение было быстрым, но предсказуемым. Ренджиро не стал блокировать удар мечом. Он просто сместился корпусом на полшага в сторону, пропуская деревянный клинок в миллиметрах от своего плеча, и тут же оказался вплотную к ней.

Всё произошло мгновенно. Катя даже не успела осознать, что атака провалилась. В следующую секунду она лежала на спине на пыльных татами, хватая ртом воздух. Перед глазами плясали искры. Горло саднило. Ренджиро сидел верхом на ней, придавливая коленями её плечи, а ребро его ладони упиралось ей в кадык с силой, которая могла бы сломать трахею одним движением. Его лицо было в нескольких сантиметрах от её лица. Глаза горели диким, нечеловеческим огнем.

— Видишь? — прошипел он сквозь зубы. — Вот реальность. Никакой красоты. Никаких поклонов. Есть только инстинкты: убить или быть убитым. Твоя техника бесполезна против близкого контакта. Твои знания равны нулю.