Лоуренс: Утопленница

Виктория не ответила. Она пересекла зал — медленно, но уверенно. Проходя мимо танцующих, она чувствовала на себе удивлённые взгляды. «Куда это она? Кто ей нужен?»

Она подошла к окну. Остановилась в шаге от молодого человека. Он повернул голову — и она увидела его глаза.

Тёмные, глубокие, с той же печалью, которую она носила в себе два года. Не боль. Не отчаяние. Тихая, выношенная грусть человека, который привык к одиночеству и перестал ждать, что кто-то его нарушит.

— Вы не танцуете? — спросила Виктория.

Голос прозвучал ровно — спокойнее, чем она ожидала.

Он помолчал секунду, разглядывая её. Тёмные волосы, светлые глаза, тонкие руки — она знала, что он видит всё это. Потом ответил:

— Не умею.

— Я научу.

Она сама не знала, зачем сказала это. Ей было страшно. Но стоять здесь, напротив него, было легче, чем танцевать с любым другим.

Он чуть склонил голову, рассматривая её лицо. Потом перевёл взгляд на её руки — тонкие, почти прозрачные запястья, с которых свисали жемчужные бусы.

— Вы не боитесь? — спросил он.

— Чего?

— Меня.

Виктория почти улыбнулась.

— Я не боюсь никого, — сказала она.

Его лицо не изменилось. Но что-то мелькнуло в глазах — искра, которую она не смогла прочесть.

— Тогда, — сказал он, протягивая руку, — давайте танцевать.

Виктория не взяла его руку сразу. Она смотрела на неё — длинные пальцы, бледная кожа, чисто выбритые запястья, выглядывающие из-под манжет. Рука человека, который привык работать, но не физически — скорее пером и книгами. Она положила свою ладонь поверх его, и он сжал её осторожно, словно боялся сломать.

Музыка играла вальс. Виктория не танцевала два года. Она думала, что забыла движения, забыла, как вести себя в паре, как смотреть в глаза партнёру, не отводя взгляда. Но тело помнило. Оно само шагнуло в такт, и Томас повёл её — неуверенно, но мягко, как будто извиняясь за каждое движение.

— Вы давно не танцевали, — сказала она.

— С тех пор, как умерла моя приёмная мать. Два года назад.

Виктория взглянула на него. Он не отводил глаз, но в них была та же пустота, которую она видела в своём отражении каждое утро. Не боль. Не отчаяние. Тихая, привычная пустота, которая уже не пугает, потому что стала частью лица.

— Я тоже потеряла близкого, — сказала Виктория. — Два года назад. Брата.

— Мне жаль.

— Мне тоже.

Они замолчали. Вальс кружил их по залу, мимо свечей, зеркал, чужих лиц. Виктория чувствовала, как люди провожают их взглядами — удивлёнными, любопытствующими, осуждающими. «Кто это с ней? Почему она танцует с ним? Он же никто».

Ей было всё равно.

— Почему вы приехали на бал? — спросила она. — Вам здесь не нравится.

— А вы заметили?

— Вы стоите у окна, как я. Вы смотрите в сад, как я. Вы не улыбаетесь, как я.

Томас чуть склонил голову, разглядывая её лицо.

— Вы наблюдательны.

— Я одинока, — ответила Виктория. — Одинокие люди замечают таких же.

Он ничего не сказал. Только крепче сжал её руку.

Музыка стихла. Танец кончился. Виктория отпустила его ладонь и сделала шаг назад. Между ними повисла тишина — не неловкая, а полная того странного тепла, которое возникает между двумя людьми, когда они вдруг понимают, что не одиноки.

— Я хочу вас увидеть ещё, — сказала Виктория.

Это было неожиданно для неё самой. Она не планировала этого говорить. Но слова вырвались сами — как выдох после долгого затишья.

Томас помолчал. Потом достал из кармана визитную карточку — дешёвую, с простым шрифтом, на которой значилось только имя и адрес в Сохо.

— Я живу здесь, — сказал он. — Приходите, если хотите.

Она взяла карточку, не глядя. Спрятала в ридикюль.

— Приду, — сказала она.

— Даже не знаете, куда идёте.

— Мне всё равно.

Он почти улыбнулся — уголки губ дрогнули, но улыбка не сложилась. Слишком давно он не улыбался.

— Тогда до встречи, — сказал он и поклонился.

Виктория кивнула. Она смотрела ему вслед, пока он не скрылся в толпе, а потом отвернулась к окну. За стеклом было темно. Газовые фонари мигали, отбрасывая на сад жёлтые блики.

— Кто это был? — спросила мать, подходя сзади.

— Томас де Лакруа.

— Француз? Тот, который…

— Да, мама. Тот, который никто.

Роуз посмотрела на дочь долгим взглядом, но ничего не сказала. Только взяла её за руку — холодную, тонкую — и сжала.

— Он выглядит печальным, — тихо сказала Роуз.

— Как я.

— Это не повод знакомиться.

— Может быть, повод, — ответила Виктория. — Может быть, именно повод.

Мать не стала спорить. Она слишком хорошо знала свою дочь, чтобы пытаться переубедить её сейчас. Виктория была упрямой — и в горе, и в радости.

— Поедем домой, — сказала Роуз. — Ты устала.

— Да, — Виктория повернулась к ней. — пойдемте.

Карета тряслась по булыжной мостовой, и Виктория смотрела в окно на ночной Лондон. Огни проплывали мимо, оставляя за собой светящиеся полосы, которые таяли в темноте. Томас. Она прокручивала в голове их разговор, каждое слово, каждый взгляд. Он был таким же, как она. Не сломленным — застывшим. Как будто жизнь остановилась для него в тот момент, когда умерла его мать.

— О чём ты думаешь? — спросила мама.

— О нём.

— О французе?

— О человеке, который понимает.

Роуз вздохнула. Она хотела сказать что-то ещё, но передумала. Только поправила юбки и уставилась в противоположное окно.

Роберт Хартвуд молчал всю дорогу. Только когда карета остановилась у подъезда Хартвуд-холла, он повернулся к дочери и сказал:

— Будь осторожна.

— С чем?

— С ним. С собой. С этим…

Он не договорил.

— Спасибо, папа, — тихо сказала Виктория. — Я буду.

Ночью Виктория не спала. Она лежала в кровати, глядя в потолок, и слушала, как ветер шуршит листьями старого дуба. В руке она сжимала визитную карточку Томаса — дешёвую, почти стёршуюся по краям.

«Сохо, Брод-стрит, 14».

Она не знала этого района. Знала только, что там живут бедняки, художники, эмигранты. Тот, кого никто не замечает. Тот, кто стоит у окна и смотрит в сад.

Виктория закрыла глаза. Перед ней всплыло его лицо: тёмные глаза, глубокие, как колодцы, в которых утонуло что-то очень важное. Она узнала этот взгляд, потому что носила такой же.

— Кто ты? — прошептала она в темноту.

Ответа не было. Только ветер и тишина.

Она уснула под утро, и ей ничего не снилось. Впервые за два года.

Когда Виктория открыла глаза, солнце уже стояло высоко, и косые лучи пробивались сквозь щель между портьерами, оставляя на полу золотистую полосу. Она лежала неподвижно, глядя в потолок, и слушала, как дом просыпается: где-то внизу хлопнула дверь, послышались голоса слуг, звякнула посуда к завтраку.

В руке она всё ещё сжимала визитную карточку.

Она поднесла её к глазам, разглядывая стёртые края, дешёвую бумагу, простой шрифт без завитушек и вензелей. «Томас де Лакруа. Брод-стрит, 14. Сохо».