Превратности судьбы

В конце площади показалась фигура. Человек в длинном плаще, с алебардой в руке. Стражник. Настоящий, не ряженый. Он двигался медленно, но целенаправленно — в сторону Диего.

Диего остановился и поднял руки — открытые ладони вперёд, универсальный жест мира. Он не знал, какой сейчас год, какой век, какая страна. Но он знал, что первое впечатление — это тоже игра. И эту игру он проигрывать не собирался.

— Buenas tardes, — сказал он спокойно. — Кажется, я заблудился.

Стражник не ответил. Он смотрел на Диего так, как смотрят на призрак.

Глава 6. Петля Коперника

ЦЕРН, Европейская организация по ядерным исследованиям, Женева, Швейцария.

Главный центр управления экспериментом ALICE. 14:47 по центральноевропейскому времени.

Доктор Хелена Виссер не верила в предчувствия. Она верила в статистическую значимость, сигму отклонений и критерии согласия. Двадцать три года в физике высоких энергий вытравили из неё всё иррациональное, как жёсткое излучение вытравливает клетки опухоли. Именно поэтому странное беспокойство, которое она испытывала последние полчаса, не имело под собой никакой рациональной основы — и именно поэтому оно её так сильно тревожило.

— Все системы в норме, — произнёс сидящий справа оператор, молодой итальянец с фамилией, которую Хелена никак не могла запомнить. — Детекторы калиброваны. Магниты на проектной мощности. Энергия пучка стабильна.

Хелена кивнула, не отрывая взгляда от главного монитора. Цифры были безупречны. Графики лежали ровно, без всплесков и шумов. Ускорительный комплекс работал как швейцарские часы — что, в общем-то, и ожидалось от установки стоимостью в несколько миллиардов франков, расположенной в центре Европы.

И всё же что-то было не так.

Возможно, дело было в самом эксперименте. Они шли на рекорд. Никогда ещё ядра свинца не сталкивались с такой энергией: 5,36 ТэВ на нуклонную пару. Температура в точке столкновения должна была достичь значений, которые Вселенная не видела с первой микросекунды после Большого взрыва. Кварк-глюонная плазма — первобытный суп, из которого родилось всё вещество, — должна была возникнуть на мгновение в центре детектора ALICE, чтобы затем исчезнуть, оставив после себя лишь треки частиц в калориметрах и черепках мюонных камер.

Теория предсказывала многое. Но теория не предсказывала темпоральных кварков.

— Доктор Виссер, — раздался голос из интеркома. Это был главный теоретик группы, профессор Мишель Бержерон, франкоканадец с вечно взъерошенной седой шевелюрой. Он говорил из соседнего зала, где физики-теоретики сидели за своими ноутбуками, словно оракулы, ожидающие знамений. — Я отправил вам последнюю модель. Взгляните на четвёртую страницу.

Хелена открыла документ. Формулы, графики, диаграммы Фейнмана. Она пробежала глазами по строчкам, выхватывая ключевые термины: «хрональное поле», «нарушение T-симметрии», «резонансный каскад t-кварков». Последнее было подчёркнуто красным. И рядом — примечание от руки: «Если модель верна, возможна макроскопическая проекция».

— Мишель, — произнесла она медленно, — что значит «макроскопическая проекция»?

На том конце линии повисла пауза. Потом Бержерон кашлянул — так, как кашляют люди, которым предстоит сообщить неприятную новость.

— Это значит, что, если в момент столкновения возникнет когерентное состояние t-кварков, они могут... э-э-э... проявиться не только в детекторе. Теоретически возможно образование хрональной сингулярности диаметром до нескольких метров. Которая, в свою очередь, может испустить пять параллельных пространственно-временных лучей. Паттерн выброса напоминает пентаграмму — это свойство многообразия Калуцы-Клейна, на котором...

— Мишель, — перебила Хелена, чувствуя, как беспокойство, дремавшее где-то в глубине сознания, вдруг встало на ноги и потянулось, разминая затёкшие члены. — Вы хотите сказать, что мы можем открыть портал?

— Не портал. Луч. Пять лучей. И не «можем открыть», а «существует ненулевая вероятность». Очень небольшая. Предельно небольшая. Одна миллиардная доля процента. Погрешность вычислений.

Хелена перевела взгляд на часы. До запуска оставалось три минуты.

— Почему вы не сказали об этом раньше?

— Потому что я закончил расчёты час назад. И потому что вероятность действительно исчезающе мала. Теоретически мы можем наблюдать незначительные флуктуации в детекторах, но ничего макроскопического. Это гипотетическая возможность. Чистая теория.

Хелена закрыла глаза. Чистая теория. Исчезающе малая вероятность. Она работала в ЦЕРНе достаточно долго, чтобы знать: самые страшные катастрофы начинались именно с этих слов. Но она также знала, что останавливать эксперимент сейчас, за три минуты до старта, без веских оснований — это профессиональное самоубийство. Комиссия не примет в качестве аргумента «предчувствие» или «гипотетическую модель Бержерона».

— Продолжаем, — сказала она. — Но усильте мониторинг по всем каналам. Если увидите хоть что-то нештатное — докладывайте немедленно.

Операторы загудели подтверждениями. На главном экране побежали последние предстартовые проверки: вакуум в норме, криогеника в норме, система безопасности активирована. Пучки ядер свинца, разогнанные до 0,999999 скорости света, неслись навстречу друг другу в двадцатисемикилометровом кольце БАКа, чтобы через две минуты столкнуться в сердце детектора ALICE.

Хелена обхватила себя руками за плечи и впилась взглядом в монитор. Ей вдруг пришло в голову странное сравнение. Они были похожи на древних жрецов, которые зажигают ритуальный огонь, не до конца понимая, что именно может выйти из пламени. Вся эта сталь, весь этот бетон, все эти миллиарды франков — и всё ради того, чтобы на одну триллионную долю секунды воссоздать состояние первозданного хаоса.

Зачем? Ради знания. Только ради знания.

— Одна минута, — объявил оператор.

— Поняла. Продолжаем.

Точка столкновения. Детектор ALICE. 14:52 по центральноевропейскому времени.

Два пучка ядер свинца встретились в точке с координатами, известными до тысячных долей миллиметра.

В первое мгновение не произошло ничего. Просто две группы нуклонов прошли сквозь друг друга, как призраки, — слишком быстрые, чтобы заметить препятствие. Но затем, в нескольких десятках столкновений из миллиардов, случилось то, ради чего всё затевалось: кинетическая энергия превратилась в материю.

На кратчайший миг — столь краткий, что само понятие «миг» казалось в сравнении с ним вечностью, — в точке столкновения возникла капля кварк-глюонной плазмы. Температура: пять триллионов градусов. Плотность: в сто раз выше плотности атомного ядра. Это была материя в её первозданном, диком, дозвёздном состоянии — горячая, кипящая, не знающая ещё ни протонов, ни нейтронов, ни атомов. Только кварки и глюоны, танцующие свой бесконечный танец.

И среди них — то, чего никто не ожидал.

Позже, анализируя данные, физики назовут их темпоральными кварками. Третье поколение, сверхтяжёлые, с временем жизни порядка 10⁻²⁴ секунды. Они возникали парами — t-кварк и t-антикварк — и должны были аннигилировать мгновенно, как и положено всем виртуальным частицам.

Но один из них не аннигилировал.

Почему — осталось загадкой. Возможно, сыграла роль беспрецедентная энергия столкновения. Возможно — локальная флуктуация хронального поля. Возможно — квантовая неопределённость, та самая, что позволяет частице проходить сквозь стену и кошке быть одновременно живой и мёртвой. Так или иначе, один t-кварк выжил. И, выжив, запустил цепную реакцию.

Он вошёл в резонанс с соседними кварками. Те — со следующими. За время, которое человеческий разум не способен осмыслить, в сердце детектора ALICE возникло когерентное состояние — хрональная сингулярность, точка, в которой время перестало быть прямой линией и свернулось в клубок.

А затем эта точка взорвалась. Не в пространстве — во времени.

Пять лучей чистой хрональной энергии вырвались из сингулярности и устремились прочь, игнорируя сталь, бетон, магнитные поля и свинцовую защиту. Они двигались не сквозь вещество, а сквозь саму ткань пространства-времени, прошивая планету насквозь по линиям, образующим идеальную пентаграмму. Эпицентр — точка столкновения в детекторе ALICE. Вершины — пять точек на поверхности Земли, удалённые друг от друга на тысячи километров.

Один луч ушёл на северо-восток, в сторону Восточно-Европейской равнины. Точка выхода: Ингерманландия, окрестности строящегося Санкт-Петербурга. Время выхода: январь 1710 года.

Второй луч ушёл на северо-запад, в сторону Бранденбурга. Точка выхода: пригород Берлина. Время выхода: январь 1710 года.

Третий луч ушёл на запад, в сторону Британских островов. Точка выхода: Лондон, мост Ватерлоо. Время выхода: январь 1710 года.

Четвёртый луч ушёл на юг, в сторону Апеннинского полуострова. Точка выхода: Венецианская лагуна. Время выхода: январь 1710 года.

Пятый луч ушёл на юго-запад, в сторону Пиренейского полуострова. Точка выхода: Мадрид, площадь Майор. Время выхода: январь 1710 года.

Каждый луч искал цель. Не случайную — цель, резонирующую с его хрональной частотой. Человека, чья нейронная активность совпадала с особенностями луча. Человека, чей разум был настроен на ту же волну, что и далёкая эпоха, в которую уходил луч.

В Москве Дмитрий Хворостов заглушил двигатель и потянулся к бутыли с квасом.

В пригороде Берлина Ганс Вагнер стоял на коленях в поле и закапывал в лунки пророщенные семена фасоли.

В Лондоне Томас Блэквуд стоял на мосту Ватерлоо, облокотившись на перила, и смотрел на свинцовую воду Темзы.

В Венеции Марко Контарини грёб против ветра, направляя свою странную лодку к каналу делла Джудекка.

В Мадриде Диего Альварес сидел на каменной скамье у аркады, пил кофе из бумажного стаканчика и наблюдал за толпой на площади Майор.

Их было пятеро. Обычных людей. Инженер, фермер, музыкант, лодочник, игрок. Никто из них не знал друг друга. Никто из них не подозревал, что через несколько минут их жизнь закончится — и начнётся заново. За триста лет до их рождения.

Лучи нашли свои цели. Время схлопнулось. И пятеро обычных людей исчезли из двадцать первого века.

Центр управления экспериментом ALICE. 14:53 по центральноевропейскому времени.

— Потеря данных! — крикнул оператор. — Детектор А показал всплеск и отключился!

— Детектор Б — то же самое!

— Мюонные камеры — перегрузка по всем каналам!

Хелена Виссер стояла посреди этого хаоса, вцепившись в спинку кресла, и смотрела на главный монитор. Там, где должны были отображаться треки частиц, расходилась странная, пульсирующая фигура. Пять лучей, соединённых в центре. Идеальная пентаграмма.

Она видела её всего секунду. Потом экран погас.

— Что это было? — прошептал кто-то из операторов.

Хелена не ответила. Она смотрела на чёрный экран и думала о Мишеле Бержероне, о его расчётах, о фразе «макроскопическая проекция». Одна миллиардная доля процента. Погрешность вычислений.

— Свяжите меня с Бержероном, — сказала она. — Срочно.

Но Бержерон не отвечал. Его телефон звонил в пустоту.

А в пяти точках Европы, отделённых друг от друга столетиями, пятеро человек приходили в себя среди снега, воды, камня и тишины. И никто из них ещё не знал, что время, которое они прожили, было лишь прелюдией. Настоящая история начиналась сейчас.

Глава 7. Тишина после удара

Дмитрий стоял по колено в снегу и слушал тишину. Это была неправильная тишина — не та, к которой он привык за сорок три года жизни в Москве. В его мире тишина никогда не была абсолютной. Всегда что-то присутствовало: гул отопления в трубах, далёкий лай собаки, шум лифта в шахте, приглушённый бас проезжающего грузовика. Тишина XXI века была соткана из тысячи едва слышных шумов, как дорогой ковёр из тысячи нитей. Здесь же не было ничего. Ни единой нити. Голая, первозданная, звенящая пустота, в которой его собственное дыхание звучало как кузнечные мехи.

Первой связной мыслью — после того, как мозг закончил автоматический анализ температуры, влажности и расстояния до источника дыма, — была мысль о семье. Дмитрий увидел их так ясно, словно они стояли перед ним: Ольга в своём синем халате, который она носила до дыр и отказывалась выбрасывать; Катя, старшая, с вечно нахмуренными бровями подростка, который точно знает, что мир устроен неправильно; Лиза, младшая, с её дурацкой привычкой показывать язык, когда она сосредоточена. Они сейчас дома. Ждут его с квасом. Жаркое в духовке. Ольга, наверное, уже начинает беспокоиться — он должен был быть полчаса назад.

И тут его накрыло.

Не страх. Страх — это когда знаешь, чего боишься. А здесь было нечто другое — чудовищное, всепоглощающее осознание того, что он не знает. Не знает, где находится. Не знает, какое сегодня число. Не знает, существует ли ещё Москва, Россия, его дом, его семья, вся его жизнь. Вся система координат, в которой он существовал, исчезла в один момент, и Дмитрий Хворостов, человек, который всегда и во всём искал причину и следствие, впервые в жизни оказался перед задачей, у которой не было исходных данных.

Он опустился на корточки, прислонившись спиной к холодному боку машины. Металл был ледяным — аккумулятор почти сел, и фары светили уже не белым, а желтоватым, предсмертным светом. Ещё полчаса, максимум сорок минут — и тьма станет абсолютной. В лесу. Зимой. Без связи, без еды, без понимания происходящего.

— Так, — сказал он вслух. Звук собственного голоса помог. — Давай по порядку.

Это было его универсальное правило: когда реальность превращается в хаос, начинай с того, что знаешь точно. Факты. Только факты.

Факт первый. Я нахожусь в лесу. Хвойный лес с примесью берёзы, климатическая зона — умеренная, вероятно, северо-запад Восточно-Европейской равнины. Снежный покров — около сорока сантиметров, что соответствует январю-февралю.

Факт второй. Моя машина заглохла. Электроника вышла из строя. Причина неизвестна. Аккумулятор разряжается. Телефон не работает.

Факт третий. Я не знаю, как я здесь оказался. Последнее, что я помню, — пробка на Третьем транспортном, репортаж из ЦЕРНа, поворот на Пролетарскую. Затем — навигатор погас, двигатель заглох, тишина. Никаких следов аварии, столкновения, взрыва. Никаких признаков воздействия извне.

Факт четвёртый. Пахнет дымом. Где-то на северо-северо-востоке, не дальше трёх километров, есть источник открытого огня. Там могут быть люди.

Он выдохнул, и пар повис в морозном воздухе белым облаком. Четыре факта. Больше он не знал ничего. Но и этого было достаточно, чтобы начать действовать.

Дмитрий открыл заднюю дверь машины и залез внутрь. Первым делом — тепло. В багажнике лежал старый шерстяной плед, который Ольга возила с собой на случай пикников. Он достал его и накинул на плечи. Затем — инструменты. Чемодан был на месте. Он открыл его и пробежал глазами по содержимому: мультиметр, набор отвёрток, пассатижи, изолента, клеммы, медный провод, портативный паяльник с газовым баллончиком, нож, фонарик. Фонарик работал. Это было хорошо. Очень хорошо.

Отдельно — бутыль с квасом. Три литра. Питьевая вода. Вернее, питьевой квас. Тоже годится. На какое-то время хватит.

Он переложил фонарик и нож в карманы куртки, паяльник с баллончиком — во внутренний карман (источник огня, пригодится), плед обмотал вокруг шеи как импровизированный шарф. Остальное оставил в машине. Тащить с собой двадцать килограммов инструментов через лес по колено в снегу было бессмысленно. Если удастся найти людей, можно будет вернуться. Если нет — инструменты ему уже не понадобятся. Эта мысль пришла спокойно, без надрыва. Просто расчёт. Просто факт.

Он вышел из машины, захлопнул дверь и в последний раз посмотрел на белый корпус Ford Explorer. Машина стояла посреди заснеженной поляны, уткнувшись капотом в молодой ельник, и выглядела до абсурда чуждой этому месту. Словно космический корабль, по ошибке приземлившийся в ледниковом периоде. Дмитрий провёл ладонью по капоту — прощальный жест, в который он сам не вложил бы смысла, если бы кто-то спросил, — и повернулся лицом к лесу.

Ветер был южный, слабый, едва ощутимый. Дым, который он учуял раньше, всё ещё тянулся откуда-то с севера. Дмитрий прикинул направление по звёздам — небо было ясным, и Полярная звезда висела точно там, где ей и положено, — и двинулся на северо-северо-восток, проваливаясь в снег почти до бедра при каждом шаге.

Идти было тяжело. Через сто метров он взмок, через двести — начал задыхаться, через триста — остановился и заставил себя дышать ровно, носом, как учил когда-то инструктор по туризму в студенческом походе. «В лесу главное — не скорость, а ритм. Найдёшь ритм — дойдёшь. Потеряешь — ляжешь и замёрзнешь». Дмитрий нашёл ритм и продолжал идти. Шаг. Выдох. Шаг. Выдох. Хруст снега под ботинками. Треск веток, которые он задевал плечом. Собственное сердце, бухающее где-то в висках.

Лес был старым. Очень старым. Дмитрий замечал это по толщине стволов, по высоте крон, по полному отсутствию следов лесозаготовок. Он не видел ни одного пня со спиленным стволом. Ни одной зарубки от топора. Ни одного следа человека. Только звериные тропы, протоптанные в снегу, да редкие следы птиц, перелетавших с ветки на ветку. Это было странно. В Подмосковье не осталось таких лесов — всё было изрезано просеками, дорогами, линиями электропередач, дачными посёлками. А здесь — ничего. Дикая, нетронутая чаща, какую он видел только в фильмах про Древнюю Русь.

Мысль о Древней Руси мелькнула где-то на периферии сознания и пропала. Дмитрий не дал ей хода. Рано. Сначала — люди. Сначала — огонь. Анализировать и осмыслять будем потом.

Он шёл уже около часа, когда лес начал редеть. Сначала исчез подлесок, потом деревья стали ниже, между ними появились просветы. А потом Дмитрий вышел на край оврага и увидел внизу, на дне замёрзшего ручья, первый признак человеческого жилья. Это была баня. Маленькая, приземистая, срубленная из потемневших от времени брёвен, с покосившейся трубой, из которой поднимался в морозное небо жидкий, дрожащий дымок. Рядом — поленница дров, накрытая еловым лапником. И тропинка, протоптанная в снегу, уходящая дальше в лес.

У Дмитрия подкосились ноги. Он сел прямо в снег и несколько минут просто сидел, глядя на этот дым, на эту баню, на эту тропинку. Баня была неправильная. Не такая, какие строят в современных посёлках — из оцилиндрованного бруса, с панорамными окнами и черепичной крышей. Нет, эта была старой, примитивной, с крошечным оконцем, затянутым бычьим пузырём вместо стекла. И тропинка была неправильная — не расчищенная снегоуборщиком, а утоптанная ногами, узкая, петляющая.

Но это были люди. Живые люди. И сейчас это было единственное, что имело значение.

Дмитрий поднялся и пошёл по тропинке. Она вела через невысокий холм, поросший голыми берёзами, и заканчивалась у небольшой деревни. Семь дворов. Может, восемь. Избы были приземистыми, крытыми соломой и дранкой, с высокими крылечками и резными наличниками на окнах. Кое-где горел свет — не электрический, а живой, дрожащий, жёлтый. Лучина. Или свеча. Или масляный светильник.

И тогда Дмитрий остановился, потому что до него наконец дошло.

Это не Подмосковье. Это не его время. То, о чём он запрещал себе думать весь этот час, пока пробирался через лес, внезапно встало перед ним с неотвратимостью математической теоремы. Машина заглохла не из-за поломки. Он переместился. Каким-то непостижимым образом он оказался в прошлом. В России. Судя по архитектуре, по отсутствию стекла, по полному отсутствию электричества — очень далеко в прошлом. На век, на два, на три. И теперь его жена, его дочки, его дом, его жизнь — всего этого не существует. Не в том смысле, что он далеко от них. В том смысле, что они ещё не родились. Не родятся. Может быть, никогда.

Он стоял на краю деревни, под старой берёзой, и смотрел на огоньки в окнах. Из ближайшей избы доносились голоса — неразборчивые, приглушённые толстыми стенами. Где-то залаяла собака. Скрипнула дверь, и на крыльцо вышел человек в длинном тулупе, постоял, глядя на звёзды, и вернулся обратно.

Дмитрий не плакал. Он почти никогда не плакал — его слёзные железы, казалось, были заменены на микросхемы ещё в детстве, когда он впервые разобрал будильник и собрал его обратно, а отец вместо наказания купил ему набор юного радиолюбителя. Но сейчас, глядя на этот чужой мир, на эти чужие звёзды, на этот чужой дым, поднимающийся из чужой трубы, он почувствовал то, чего не испытывал никогда раньше. Абсолютное, кристально чистое одиночество. Одиночество человека, который оказался единственным носителем памяти о мире, которого больше нет.

Он простоял так минуту. Может, две. Потом глубоко вздохнул, расправил плечи и пошёл в деревню.

— Разберёмся, — сказал он себе под нос. — По порядку. Факты. Решения.

И постучал в первую дверь.

Глава 8. Огонь из пальцев

Дверь открылась не сразу. Сначала за ней послышался шорох, приглушённый грузный шаг, затем низкий мужской голос что-то неразборчиво произнёс — не вопрос, а скорее утверждение, адресованное кому-то внутри. Дмитрий не разобрал слов, но интонация была явно настороженной. Потом звякнула щеколда, и дверь приоткрылась на ширину ладони.

В проёме показалось лицо. Мужчина лет пятидесяти, с окладистой седой бородой, густыми бровями и глазами, которые смотрели на Дмитрия без страха, но с тем особым, цепким вниманием, какое бывает у людей, привыкших доверять не словам, а чутью. Одет он был в длинную рубаху из грубого серого полотна, поверх которой был накинут овчинный жилет, явно очень старый, но добротный.

Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Дмитрий — чужак в странной одежде, с неестественно гладким лицом (он брился сегодня утром, и эта мысль вдруг показалась ему абсурдной до смешного). Мужик — человек из другого мира, из другого времени, с лицом, иссечённым морщинами, как старая кора. Дмитрий вдруг остро осознал, как он должен выглядеть со стороны: куртка-пуховик ярко-синего цвета с непонятными светоотражающими полосами, ботинки на толстой синтетической подошве, никакой шапки — он так и не надел, и волосы сейчас стояли дыбом от мороза.

— Здравствуйте, — сказал Дмитрий.

Мужик моргнул. Слова были понятны — язык был тот же, русский, — но произношение явно резало ему слух. Слишком быстрое, слишком московское, с редуцированными гласными и проглатываемыми окончаниями. Человек в двери наклонил голову набок, как собака, услышавшая незнакомый звук, и ничего не ответил.

Дмитрий понял свою ошибку. Он говорил так, как говорил всю жизнь. Но этот человек не смотрел телевизор, не слушал радио, не сидел в интернете. Для него русский язык был не тем языком, на котором вещают дикторы и блогеры, а тем, на котором говорят здесь и сейчас, в этой деревне, в этой губернии, в этом веке. Нужно было говорить иначе. Медленнее. Чётче. Так, как, наверное, говорили его предки.

— Здрав-ствуй-те, — повторил он, старательно выговаривая каждый слог. — Я... заблудился. Мне нужна помощь.

Мужик перевёл взгляд с лица Дмитрия на его куртку, потом на ботинки, потом обратно на лицо. Видно было, что одежда вызывает у него куда больше вопросов, чем слова. Он перекрестился — быстро, машинально, как делают люди, встретившие нечто непонятное и потенциально опасное, — и отступил на шаг, приоткрывая дверь чуть шире.

— Откель ты такой? — спросил он. Голос был глухим, с хрипотцой, но не грубым. Скорее, озадаченным.

Хороший вопрос. Дмитрий ожидал его и успел продумать ответ, пока шёл через лес. Правду сказать было нельзя — по крайней мере, не сейчас и не так. «Я из будущего» прозвучало бы как бред сумасшедшего или, хуже того, как признание в колдовстве. А колдунов в России, насколько он помнил из школьного курса истории, жгли. Может, не прямо сейчас, но точно жгли.

— Из Москвы, — сказал он. Это была технически правда. — Ехал... на повозке. Сбился с пути. Лошадь пропала. Машина... телега сломалась.

Слово «машина» вырвалось раньше, чем он успел его остановить. Мужик нахмурился, но, кажется, не придал значения — то ли не расслышал, то ли счёл странным московским словечком. Москва в его представлении, наверное, была местом, где говорят и одеваются иначе.