И ничего, выросли

Особенно мы должны были проникнуться сочувствием к неграм. Потому что все они голодные, бедные, их бьют и угнетают, они работают бесплатно и едят, дай бог, если раз в неделю.

И когда кто-то отказывался от еды, воспитательницы иногда грозились вылить ее в карман, а иногда включали манипуляцию:

— Вот ты не ешь сейчас, а где-то умирает от голода негритянский ребёнок!!!

Даже будучи дошкольницей, я чувствовала, что в этом утверждении что-то прихрамывает, но не могла объяснить, что именно. Но однажды я протянула Ольге Михалне кусок ненавидимого мною сыра и сказала:

— Давайте тогда отправим ребёнку посылку с едой.

Она почему-то страшно разозлилась и в наказание выгнала меня в раздевалку — подумать над своим поведением. Там я потихоньку поломала сыр на кусочки и выбросила их за шкафчик.

Родители насчёт угнетаемых негров ничего внятного не говорили:

— Ну да, когда-то у негров были отдельные школы и места в автобусах, сейчас по-другому, иногда и получше нашего живут.

Как это — «получше нашего», я не понимала. Мне казалось, мы очень хорошо живём — книжек у нас много, у меня есть велосипед «Лёвушка» на широких шинах, у брата — «Уралец», ещё у нас есть футбольный мяч, хоккейные клюшки, гора настольных игр, конструкторы и даже железная дорога с паровозиком и тремя почти настоящими вагончиками из ГДР. Куда лучше-то?

И вот летом перед тем, как мне пойти в первый класс, мама повезла меня в Ленинград, показывать Петергоф и Эрмитаж. Она говорит, что мы там пробыли две недели. Я помню постоянный моросящий дождь, какие-то бесконечные очереди — то в музей, то в магазин; автобусы с резинкой посередине, и как меня постоянно в них тошнило, а мама подставляла пакетик. И конечно, я помню мумию. Всё, что я в семь лет запомнила из всего Эрмитажа, — это черная худая мумия.

А потом мы пришли в огромный магазин и стояли у прилавка с сувенирами. Мама выбирала кому-то гостинцы, а я просто скучала и разглядывала матрёшек, значки, календарики и прочую чепуху.

Вдруг мой взгляд упал на огромную чёрную руку, которая легла на прилавок неподалёку. Я провела взглядом вверх. Надо мной стоял очень высокий негр. Самый настоящий! Из Америки, где его угнетают! Я оглянулась на маму, видит ли она? Но она была занята. Я снова посмотрела на негра. Он был в красивом костюме, в блестящих ботинках, и очень сильно улыбался. Наверное, радовался, что оказался в Советском союзе, и теперь у него всё хорошо.

Тем временем негр показывал пальцем на матрёшек, на что-то там ещё и говорил с продавцом на ненашем языке. На настоящем ненашем языке!!! Ну вот, а говорят, их там угнетают, а как-то же он ненаш язык выучил, наверное, в окно школы заглядывал, когда маленький был, а потом за помойкой уроки делал. Вот молодец!

Тут негр достал из кармана пиджака толстую пачку денег и начал рассчитываться за покупку. Я изо всех сил смотрела на стопку 25-рублевых сизоватых купюр, и у меня внутри все предыдущие представления о внешней политике с треском порвались на мелкие клочки.

Я бросилась к маме и прошептала:

— Мама, смотри, у этого дяденьки-негра полный карман денег. Он же бедный, откуда тогда деньги?

Мама быстро взглянула, куда я показываю, вздохнула и сказала:

— Наверное, заработал или наследство получил. Пойдём, я хочу ещё люстру и сковородки посмотреть.

И мы снова пошли стоять за тем, чего у нас в городе в жизни не купишь.

Долгая дорога домой

Когда я пошла в первый класс, мама несколько дней провожала и встречала меня из школы, находящейся в 15—20 минутах ходьбы от дома. А потом у неё отгулы закончились, и у меня началась самостоятельная жизнь.

Шнурка с ключом не было. Ключ лежал под ковриком у входной двери. Считалось, что красть у нас нечего. Только книги, а воры вряд ли польстятся на Конан Дойла и Жюля Верна.

Но из 26 моих одноклассников больше половины ключи носили с собой и регулярно их теряли. Наша первая учительница считала, что ключ на шнурке — это очень опасно.

— Скажите родителям, чтобы заменили шнурок на резинку, — сказала Галина Ивановна. — В прошлом году один мальчик из соседней школы лазил по детской площадке, зацепился шнурком, задохнулся и умер. А другой мальчик на резинке ключ носил, когда зацепился, резинка просто натянулась, щелкнула, мальчику ключом выбило глаз, но зато он живой остался.

Я с ужасом рассказала об этих мальчиках брату. Он учился уже в пятом классе и только посмеялся:

— Учителя всё время про них рассказывают, если бы это была правда, уже тыща мальчиков были бы одноглазыми, а остальные на детских площадках висели.

Конечно, с полудня и до прихода родителей с работы мы в первом классе не таскались по улицам. У нас была нуднейшая продлёнка, которую скрашивала возможность во время прогулки пролезть в дыру под забором и сбегать в привокзальный магазин за эклером с белковым кремом. Это если было 22 копейки в кармане. Обычно мы скидывались втроём или вчетвером, а потом по очереди откусывали. Подельники тщательно следили, чтобы откусывающий не слишком увлекался.

Бегать на вокзал было запрещено. Галина Ивановна периодически рассказывала историю о других двух мальчиках, которые любили бегать по железнодорожным путям за пирожками. Однажды они не услышали гудка электровоза и заметили поезд, когда бежать было поздно. К тому же один мальчик застрял ногой в стрелке, его разрезало на куски, и он умер. А второй мальчик успел лечь между рельсов и только описался и обкакался.

Я снова проконсультировалась с братом и поняла, что бояться нечего.

После продлёнки предстоял путь домой. Мама почти каждый день ругалась и не понимала, как можно вместо 15 минут тащиться два часа.

— Это как нужно идти, чтобы прийти позже, чем я с работы? Это что нужно делать, чтобы репьёв нацеплять до самой задницы? Почему в портфеле какие-то палки? А мешок со сменкой ты в луже топила?

Путь домой был интересным и каждый раз с разными приключениями. Однажды мы с одноклассником в канаве случайно увидели бутылку-чебурашку, подняли, сходили в киоск обменяли на песочное печенье. Дальше уже специально ходили по канавам в поисках бутылок, сдавали их и покупали, что попало. Домой я тогда пришла через четыре часа. Мама вытащила из мешка со сменкой пять пакетов лавровых листьев и очень ругалась.

Во время дождей на тротуарах образовывались глубокие лужи. Ливнёвок не было. Взрослые иногда лопатой отводили воду от тротуара, но чаще просто бросали половинки кирпичей и пробирались по ним. В лужах можно было пускать кораблики, бродить, создавая волны и представляя себя пароходом, с размаху что-нибудь бросать, чтобы грязные брызги взлетали как можно выше.

А после первых заморозков невозможно было пройти мимо мелких подмороженных яблочек. Они росли вдоль дороги, были пыльными, но на вкус приятными, кисло-сладкими. Как яблочное повидло, но лучше. Мы залезали на каждое дерево по пути и обрывали яблочки, докуда дотягивались.

— По деревьям ползают, как обезьяны, а ещё девочки, октябрята, наверное, внучата Ильича! — прокомментировала проходящая мимо бабуся.

— А Ленин не запрещал на деревья лазить! — смело сказала я с верхотуры и сама испугалась своей дерзости.

— Вот я узнаю, кто у тебя мать, да расскажу ей, что ты дрянь всякую ешь! Пусть она тебя на уколы отведет! И в школе у тебя расскажу, что ты хамишь взрослым! Пусть тебя из октябрят выгонят!

Пришлось спешно спрыгивать вниз, хватать ранцы и сменку и бежать прочь от этой опасной и нервной старушки.

Отдельным удовольствием (при наличии 10 копеек) было посещение краеведческого музея. В самой интересной комнате находились доисторические кости и метровый обломок бивня мамонта, найденный в 100 км от нашего городка. Над ним я простаивала подолгу, представляя, как раньше везде жили мамонты и динозавры, и как я однажды тоже найду настоящего мёртвого мамонта.

— Я не понимаю, — говорила мама, если узнавала, что я снова была в музее, — что интересного по два раза в неделю смотреть на старые кости? Лучше бы уроки делала, пишешь, как курица лапой! На собрании я чуть со стыда не сгорела, когда твою тетрадь показали! Ни одной прямой палочки! На обложке пятна, как от пирожков. Стыдобища!

К концу начальной школы я поняла, как здорово 2—3 часа побыть дома одной, и путь из школы начал занимать 15 минут, как у обычных взрослых людей.

Горящие танки

Серёга был в меня влюблен с пяти лет. Мы ходили в один садик и в одну школу. Во конце первого класса он пригласил меня в гости.

— Не бойся, дома никого нет, — сказал Серёга.

Я и не боялась, все равно у меня дома до шести вечера тоже никого не было. Но обычно я звонила маме на работу, когда приходила с продленки. Это означало, что я жива-здорова и пока не спалила квартиру.

— Позвонишь от нас, скажешь, что дома, — сказал Серёга. Это был хороший вариант. В конце 80-х домашние телефоны в нашем городе были далеко не у всех.

Серёга жил на четвертом этаже. Мне, всю жизнь прожившей на первом, показалось, что это очень высоко. Я стояла на балконе и чувствовала альпинистом на вершине Эвереста.

— Пойдем, покажу тебе, как мы живём, — Серёга чувствовал себя хозяином и экскурсоводом.

— Давай тут постоим, я редко на балконе бываю, — ответила я.

— Тогда давай играть в войну!!! — Серёге очень хотелось меня развлечь и впечатлить. — Мы будем партизаны в засаде, а там фашисты, и мы их гранатами закидаем.

Мне не хотелось думать о фашистах и гранатах, но Серёга скрылся в квартире и вскоре вернулся, держа в руках эмалированный ковшик с куриными яйцами.

— Вот гранаты, а вон там немецкие танки, — Серёга показал на машины, стоящие под окнами, — давай их взрывать.

Не знаю, как так получилось, но уже в следующе мгновение мы громко кричали «Ура!!!» и бросали яйца в машины. Почти весь десяток попал в цель.

— Нам медали дадут! — гордо сказал Серёга, намереваясь и ковшиком запулить по врагам.

И тут раздался звонок.

— Грабители! Пришли воровать квартиру! Пойду посмотрю! — Серёга на цыпочках побежал в прихожую, я пошла следом.

— Безобразие! Открывай дверь сейчас же! — донеслось из подъезда. — Все матери расскажу, как ты нам машину испоганил!

Грабители бы явно так не кричали. Они тихо воруют.

За дверью не унимались:

— Додумался — по машинам яйцами кидать! Только открой, я тебе уши оборву!

Серёга машинально потрогал ухо и поманил меня обратно в комнату.

— Это фашисты! Увидели, что их танки взорвались, и пришли ругаться!

— А как я домой тогда пойду? — растерялась я.

— Может, они уйдут танки чинить. Или Витька, брат мой, придет из гэпэтэу и нас спасет.

Через полчаса пришел Витька. Судя по всему, фашисты не уехали чинить танки и нажаловались ему на партизан. Витька навешал Серёге подзатыльников, а потом они вместе проводили меня домой. Больше я к Серёге в засаду не ходила.

Кошмары школьного туалета

У нас в начальной школе в конце 80-х был очень прогрессивный туалет — одновременно для мальчиков и девочек. К счастью, у всех трёх кабинок были двери, хоть и без задвижек или крючков.

Например, в здании «большой» школы, с 5 по 11 класс, туалеты были раздельные, но в каждом стояло в ряд четыре унитаза без намёка на какую-либо приватность. Да тогда и слово-то такое никто у нас не употреблял — «прива-а-а-атность». Это что-то на заграничном и капиталистическом.

Чаще мы слышали от взрослых — «да что у тебя там смотреть-то», «да кому до тебя дело есть?», «не выдумывай, никто на тебя не смотрит», «там у всех все одинаково». Уровень туалетного дискомфорта был почти такой же, как когда на рынке шмотки примеряешь, стоя босиком на картонке на виду у всех.

В туалете начальной школы всё было относительно хорошо. Никого не смущали белые горы хлорки около каждого унитаза, мерзковатый запах и подтекающие краны, рассчитанные только на холодную воду. Всё это не считалось убожеством, особенно, если учесть, что три четверти учеников жили в частных домах или бараках без водопровода и канализации.

Основным кошмаром школьного туалета, когда я училась во втором классе, стала уборщица. Она была родственницей кого-то из педагогов. Наше с ней знакомство началось с того, что она распахнула дверцу кабинки, когда я была внутри. Она пристально смотрела, постукивая лентяйкой и что-то мыча через нос, пока я в ужасе поспешно заканчивала свои дела и натягивала колготки. Потом я аккуратно протиснулась мимо и побежала в класс. Никому ничего не сказала. Жаловаться на взрослых было не принято. К тому же вдруг это я что-то не так поняла, а уборщица всё сделала правильно?