На исходе февраля

Паша поведал все это таким безыскусным будничным тоном, что Кира моментально почувствовала, как исчезает неловкость и напряжение от общения с незнакомым больным подростком. Вдруг показалось, что она знает Пашу целую вечность и что это просто друг, с которым у нее уже давно не было возможности поболтать.

Разом растеряв всю воинственность и выдохнув, Кира села на старенькую кровать:

– Круто, – подумав, объявила она, – а моя мама только и тратит на меня, я ничего пока не могу заработать. И не знаю, когда смогу. Вот приходится у людей деньги просить, а мне стыдно.

– Чего стыдиться? Когда люди помогают, они делают это в первую очередь для себя. Им от этого хорошо. А если человек не хочет помогать, то он и не станет, – убежденно возразил Павел.

– Наверное, – задумалась Кира, обдумывая сказанное. Она никогда не смотрела на этот вопрос с такого ракурса. Просьба о деньгах казалась ей унижением собственного достоинства.

– Да точно тебе говорю, каждому приятно знать, что он помог пробиться таланту. А ты, когда станешь первой ракеткой мира, осыплешь свою маму миллионами в благодарность, ей ведь просить еще сложнее, чем тебе, – пошутил Паша и попытался улыбнуться, но улыбка снова вышла похожей на оскал.

– Я никогда не стану первой, – грустно покачала головой Кира, переводя взгляд на стену, откуда ей лучезарно улыбалась юная Мария Шарапова. – Просто я маме этого не говорю, чтобы не расстраивать. У нас нет денег на поездки за границу, а без денег, лагерей и тренировок в теннисе делать нечего.

– Зачем же ты тогда этим занимаешься? Тренируешься каждый день, ездишь по соревнованиям? – серьезно спросил Паша, а Кира перевела удивленный взгляд с Маши на парня.

– Потому что я хочу стать первой, – терпеливо пояснила она очевидное.

– Но ты же говоришь, что не станешь. Зачем тогда тратишь время и силы? Лучше сейчас все бросить. – Павел неловко пожал плечами, словно дивясь такой нелогичности.

– Не буду я ничего бросать, я могу стать лучшей, – упрямо повторила Кира.

– Ну нет, без денег это невозможно. Нужно ездить на международные соревнования и в лагеря, а раз ты этого не делаешь, считай, что тебя уже обошли другие, – повторил Павел сказанное за пару минут до этого самой же Кирой.

– Ну и что? Я все равно стану, я талантливая, – Кира повысила голос, стараясь предупредить дальнейшие возражения и аргументы со стороны нового знакомого, – ты просто ничего в этом не понимаешь!

– Нет, я понимаю. – И снова оскал, на этот раз показавшийся Кире пугающим. – Это ты не понимаешь. Ты можешь и станешь первой ракеткой, ты же сама в этом уверена, да и меня уже убедила. При таком настрое ничто и никто не сможет тебе помешать. А деньги – это ерунда. Сегодня их нет, а завтра есть.

Кира осеклась, а через секунду рассмеялась. Парень внезапно показался ей очень симпатичным и вызывал желание продолжить беседу.

– А что с тобой? – немного поколебавшись, она неопределенно мотнула головой в сторону инвалидного кресла. И тут же смутилась: – Не хочешь – не говори.

– А мне скрывать нечего, – снова усмехнулся Павел, – спастическая диплегия. Это самая распространенная форма ДЦП. У меня поражены участки мозга, которые отвечают за двигательную активность. Поэтому у меня полностью парализованы ноги, а руки не всегда слушаются.

– Это лечится? – задала идиотский вопрос Кира и тут же обругала себя: ну что она к нему пристала?

– Я бы мог тебе сказать «нет» так же, как ты сказала мне. Но я не буду этого говорить. Я надеюсь, что в скором времени найдут решение и меня вылечат. Или, если бы я мог пойти в университет, я бы сам его нашел.

– А почему ты не пойдешь? – удивилась Кира. Пару минут назад ей казалось, что с такой силой воли больному парню все подвластно.

– Потому что я учусь дома, а для поступления в хороший университет нужны сильные репетиторы, на которых у мамы не хватает денег. Я бы хотел учиться где‑нибудь за границей. Для этого мне нужно выучить английский и уже на английском учить остальные предметы.

Оба впали в задумчивость. Спорадические взрывы хохота, доносившиеся из гостиной, слились для них в монотонный гул, служивший отличным фоном к размышлениям. Каждый думал о своем. Кира – о том, как ей повезло быть здоровой. На фоне Пашиной жизни ее проблемы с лагерем вдруг показались сущей ерундой. А Павел размышлял о том, что как же здорово поговорить с кем‑то кроме мамы и бабушки. И вообще с кем‑то поговорить, ведь мама целыми днями пропадала на работе, а бабушка большей частью пребывала в другом мире.

Синхронные размышления подростков прервал звонок в дверь.

Кира и Паша переглянулись.

– Кто‑то еще пришел, – махнула рукой Кира и осеклась.

Уж слишком быстро за дверью ее спаленки воцарилась тишина: что‑то явно происходило. Быстро взглянув на Пашу, она пробормотала:

– Я посмотрю.

Подойдя к двери, она тихонько приоткрыла ее и уставилась на мужчину невысокого роста, дорого и несколько вычурно одетого. Он смотрелся совершенно чужеродным элементом в их скромной квартире.

Этакая претензия на морского волка в льняном пиджаке, наподобие тех, что носят возрастные модели в рекламе парфюма с ароматом морского бриза. Белоснежная рубашка и идеально отглаженные брюки. В руках мужчина держал портфель, а на мизинце правой руки поблескивала печатка. Мужчина выглядел настолько картинно и нереально, что на миг Кире показалось, что это актер, случайно забредший к ним с киностудии, находившейся в нескольких кварталах от их дома.

– Госпожа Бердник Марина Сергеевна? – мягким баритоном поинтересовался морской волк.

– Это я, – оторопело кивнула мама, которую никогда в жизни не называли «госпожой», да и вообще не величали по имени‑отчеству.

– Костаниду, Александр Константинович, – представился мужчина. Плавным скользящим жестом он извлек из кармана визитницу и протянул Марине матовую визитную карточку цвета слоновой кости. Та бестолково уставилась на плотный прямоугольник картона.

– Нотариус? – не поняла она.

– И душеприказчик покойного Петра Никаноровича Кречетова. Я не застал вас на работе, поэтому простите – пришлось явиться к вам домой без приглашения.

Из всей витиеватой речи Марина уловила лишь «Петр Никанорович». Она с удивлением уставилась на нежданного гостя.

– Петр Никанорович умер вчера утром, – грустно сообщила она.

– Я знаю, Марина Сергеевна, увы, поэтому и приехал к вам. Завтра в полдень в моем офисе состоится оглашение завещания покойного. Вы приглашены, и я рассчитываю на ваше присутствие.

– Завещания? – бестолково переспросила Марина, а Танька, отодвинув растерянную подругу плечом и не сводя внимательного взгляда с импозантного нотариуса, заголосила:

– А я тебе говорила – дед твой тот еще миллионер подпольщик! Надо было его при жизни присматривать!

– Помолчи, Татьяна. – Марина пришла в себя и покачала головой, поднимая глаза на нотариуса. – Но причем тут я? У Петра Никаноровича есть сын, Глеб Петрович. Правда выяснилось это только после смерти отца, – не удержалась она от колкости.

– Марина Сергеевна, все подробности я смогу раскрыть вам завтра. Жду вас в полдень по адресу, указанному на визитке. Всего доброго. – Мягко улыбнувшись, импозантный Александр Константинович пропустил колкость мимо ушей.

– Может быть, чаю выпьете? – Валентина, забыв о красивом мужчине Николаиче, словно огромная баржа, рассекла людской поток и подплыла к нотариусу, не сводя с него внимательных глаз, в которые подпустила тумана. – У нас и сладости домашние имеются, и пирог яблочный.

– Благодарю, дамы, но вынужден вас покинуть. – Кире даже показалось, что странный дядька отвесил небольшой поклон прежде чем раствориться за дверью.

– Вот это да! – Первой пришла в себя Татьяна. – А прикинь, Никанорыч твой и правда Корейко какой‑то!

– А тебе бы все чужие деньги считать, Татьяна, – осекла ее Зоя. – Нет чтоб порадоваться за подругу! Может, ей наконец‑то в жизни повезет.

– Ой, девочки, я была у него вчера дома, – вздохнула Марина, обреченно махнув рукой. – Что там оставлять? Разве что долги за коммуналку.

– Ну, квартира – это тоже неплохо, – неожиданно поддержала Таньку рачительная Зина. – Продашь и отправишь свою звезду куда захочешь.

– Так выпьем же за будущие миллионы! – пьяно рассмеялась Татьяна, игриво подмигивая молодому охраннику. – А ну, налей даме рюмку!

Гости разошлись за полночь. Остаток вечера все дружно гадали, что же такое завещал Маринке старик в побитом молью пальто и как изменится ее жизнь после обретения несметных богатств. Расставались с пьяными объятиями и поцелуями под заверения, что долг, возможно, получится вернуть быстрее, чем рассчитывала, – все будет зависеть от наследства. Не обошлось без наставлений и пожеланий Кире «надрать задницу всем соперникам».

Кира же обменялась с Пашей номерами и договорилась созваниваться, если мама не сможет больше привезти его к ним. Про себя парень честно сказал, что пригласить Киру в гости не может: дома больная бабушка. А Кира и не настаивала, хотя общение с Пашей хотелось продолжить. Ей не хватало друзей и подруг, а парень оказался внимательным слушателем, к тому же он был очень смешным и умным. Пожалуй, знакомство с Павлом – это лучшее, что случилось за ней за долгое время. После кроссовок, презентованных Борисом.

Едва за гостями закрылись двери, как Валентина, решившая остаться с ночевкой и помочь Марине убрать после банкета, жарко прошептала подруге на ухо:

– Знаешь, мне кажется, этот Николаич в меня влюбился. Я думала, просто сожрет глазами.

– Мне тоже так кажется, Валюша. Да и нотариусу ты тоже приглянулась, я заметила, как он на тебя смотрел, – устало улыбнулась Марина подруге, а та, пригладив растрепавшиеся волосы, расцвела:

– Правда? Мне он тоже понравился. Может, завтра вместе пойдем в его контору? Я подожду в приемной, если что.

– Почему бы и нет? – Мысль показалась Марине здравой: в Валиной компании ей самой будет намного спокойнее и веселее. В отличие от нее Валентина всегда сохраняла спартанское спокойствие и мыслила здраво. Марина крепко обняла подругу и словно окунулась в материнское тепло.

– Спасибо тебе, Валюш, ты меня просто спасла. И стряпня твоя была восхитительна!

– Да что уж, – засмеялась довольная Валя, крепко обнимая подругу в ответ.

Спустя несколько минут она уже громыхала посудой на кухне, а Марина тихонько постучала Кире в комнату.

– Кирюша, не спишь?

– Входи, мам, – откликнулась та.

Марина вошла в комнату дочери, держа в руках стопку разномастных конвертов и открыток, одна из которых бодро гласила: «С днем рождения!»

– Спасибо тебе, что уделила внимание Паше, – мягко начала Марина, присаживаясь на уже разобранную кровать, – его маме было очень приятно. Знаешь, он целыми днями сидит дома. Они ведь живут на пятом этаже в доме без лифта, и, чтобы выйти на улицу, Зое нужно вначале спустить вниз инвалидную коляску, а потом Пашу, на руках, – тяжело вздохнула Марина, напоминая самой себе, что она счастливая и везучая женщина: ее здоровая дочь бегает по корту и готовится стать лучшей в мире, в то время как сын Зои никогда даже на ноги встать не сможет.

– Я знаю, – кивнула Кира. – Паша прикольный вообще‑то, мы с ним будем общаться.

Вместо ответа Марина обняла Киру и вдохнула родной аромат. Ее девочка больше не пахла молоком и печеньками – у нее появился свой, взрослый запах. Она больше не ребенок, она независимый человек, но от этого стала лишь дороже. Марина могла говорить с Кирой как с равной, обсуждать интересные темы и часто прислушивалась к ее мнению, здравому и взвешенному. Каждый день эта новая привязанность росла и крепла, и Марина не могла скрыть чувство гордости за собственную дочь. Та была не только трудягой, но и человеком с большим сердцем.

Стараясь не превращать трогательную минуту в сопливую сентиментальность, Марина, разжав объятия, начала выкладывать на кровать дочери содержимое конвертов и поспешно оправдываться:

– Я надеюсь, ты на меня больше не сердишься. Я ведь не просто взяла деньги, я их заняла, а в долге нет ничего плохого, это ведь временно. Каждый дал сколько мог, а я все верну, обязательно. Ты же слышала, мне наследство перепало.

– А кто это тебе его оставил? – искренне удивилась Кира.

– Клиент один, – улыбнулась Марина и покачала головой. Как, в сущности, мало у человека настоящих потребностей. Еда, питье, крыша над головой и пару минут простого человеческого общения, за которое ты готов отдать все самое ценное. – Петр Никанорович, так его звали, много лет ходил в наш магазин и мы с ним просто болтали. Он ужасно переживал из‑за смерти жены, очень ее любил. Уже столько лет прошло, а он все никак не мог оправиться. Я была уверена, что он одинок, и мне было его жаль, поэтому, хоть Зоя на меня и сердилась, а клиенты ругались, я всегда старалась переброситься с ним парой слов. А теперь, когда он умер, вдруг выяснилось, что у него есть сын.

– Сын был где‑то далеко? Поэтому не общался с отцом? – не поняла Кира.

– Нет, к сожалению, – покачала головой Марина, решив не приукрашивать правду жизни, – сын все это время жил в получасе езды. Так бывает.

Чтобы еще глубже не погрузиться в печальную тему и не разреветься, Марина принялась пересчитывать то, что ей удалось собрать. Мысленно добавила к получившемуся свои скромные сбережения и пару сотен, которые ей сунула в карман Валентина. До нужной суммы ей не хватало еще около тысячи евро. Марина с трудом подавила вздох разочарования. Все было зря. Сроки поджимают, денег взять негде. На аванс от Глеба рассчитывать явно не приходится.

– Кирюша… – попыталась начать она так, чтобы голос не дрогнул.

– Я поняла, мам, в лагерь я не поеду. – Кира не выглядела опечаленной, скорее наоборот, звучала оптимистично. Марина подняла на дочь удивленный взгляд.

– Это ничего, мама, я все равно стану первой ракеткой мира, и ничто не сможет мне помешать, – заверила она, поворачиваясь к молчаливой Шараповой и объявляя ей: – Я выиграю чемпионат, вот увидишь, а после этого у меня появятся спонсоры, и я смогу ездить в лагеря. Поверь, все будет хорошо.

Кира крепко обняла мать, и Марина поверила.

⁂

Планы дочери по завоеванию мира стали понятны на следующее утро. Воспользовавшись временным отсутствием второй работы, Марина решила себя побаловать и поспать на часок дольше обычного, но ее разбудила Кира, попытавшаяся тихонько прокрасться мимо ее дивана в направлении выхода из квартиры.

– Кирюша, ты куда? – сонно пробормотала Марина, открывая один глаз и поглядывая на будильник. Тот показывал пять утра. Марина подскочила на диване, протестующе скрипнувшем от такого бесцеремонного обращения, и сразу же впала в панику: – Что случилось?!

– Ничего, мам, тише, тетю Валю разбудишь! – шикнула Кира, кивнув в сторону кухни, где устроилась на ночь Валя.

– Куда в пять утра? – драматическим шепотом потребовала объяснений Марина. Сон слетел, как шелуха с лука в руках умелой хозяйки.

– Я просто хочу побольше потренироваться, мне нужно. Сейчас на пробежку и турники, а потом к Борису.

Марина с глухим стоном рухнула в уютную, мягкую постель, положив голову на подушку, все еще хранящую тепло и форму ее головы. Манящую, обещающую еще несколько минут драгоценного покоя и безмятежности, прежде чем проблемы нового дня атакуют с новой мощью. Несколько секунд она полежала с закрытыми глазами в тщетной попытке продлить удовольствие, но затем все‑таки нашла в себе силы. Решительно откинув одеяло, она нашарила тапки и попыталась встать.

– Я с тобой, – объявила она дочери.

– Куда? – Кира замерла от удивления, а затем сдавленно хихикнула: – На пробежку?

– Нет, во двор, или где ты там будешь бегать? Ну не пущу же я тебя саму в пять утра на улицу! – С первой попытки встать не удалось, и Марина схватилась рукой за спинку дивана.

– Все будет в порядке! – с подростковой уверенностью в собственном бессмертии зашептала Кира, косясь в сторону кухни.

– Будет, конечно, но я с тобой. – Марине наконец удалось встать, и она принялась оглядываться вокруг в поисках старого спортивного костюма, в котором ходила дома.

– Мам, ну ты что, поспи! – запротестовала дочь, пятясь к двери. Участие мамы, которая и так не высыпалась, в ее утренних тренировках она не планировала. Наоборот, хотела побыть в одиночестве, подумать и сконцентрироваться.

– Давай так: я пока разомнусь в подъезде, тихонько похожу по лестнице с первого на пятый, приседания сделаю, потом полчаса пробежки по двору, а потом уже на обычный маршрут, в шесть, как обычно. Хорошо?

– Хорошо, – немного поразмыслив, кивнула Марина.

С дочерью она предпочитала не спорить по пустякам, зная, что, если та упрется, сможет работать Титаном, держащим Землю на своих плечах – с места не сдвинешь. Да и спать ужасно хотелось: вчерашние два бокала вина были явно лишними, в сон клонило неудержимо, и Марина смалодушничала. Их подъезд закрывается на кодовый замок, в нем тихо и спокойно, все соседи живут в своих квартирах годами. Кире ничего не угрожает. А с шести на улицах уже появляются собачники.

Едва за дочерью закрылась дверь, как Марина залезла под одеяло, все еще хранящее тепло. Немного повозилась, устраиваясь поудобнее, и прикрыла глаза в попытке снова уснуть.

Ей не удалось. Мысли, как черви, закопошились в голове. Да, Кира может тренироваться хоть сутки напролет. Но все, чего она этим добьется, – это перетренировка и хроническая усталость, так ей когда‑то объяснял Борис. На том уровне, которого она достигла, ей нужны игры с сильными соперниками, чтобы набивать руку и расти. Просто тренировок и физической подготовки недостаточно. В стране у нее есть лишь одна сильная соперница – Анна. Но та вряд ли захочет тренироваться с Кирой в школьном спортзале. Где же взять денег на необходимое?

Марина снова и снова задавала себе этот риторический вопрос, но ответа не находила. Оставалось только надеяться на чудо. А вдруг ей повезет? Надо купить лотерейный билет хотя бы. Кто‑то же выигрывает в лотерею, почему бы не выиграть ей? Или, может, Петр Никанорович завещал ей миллионы? Марина невольно улыбнулась, да так и уснула с улыбкой на губах.

Из крепкого безмятежного сна ее вырвал требовательный звон будильника. Марина подскочила как ужаленная и заметалась, чуть не упав с узкого дивана. Первой пришедшей в голову мыслью было то, что она прозевала Киру, не досмотрела, и с дочкой что‑то случилось.

Марина резко вскочила и тут же увидела, как на пол спланировал белый лист бумаги, все это время лежавший поверх ее одеяла. Марина схватила листок и попыталась прочесть написанное, но буквы скакали и расплывались. Она зажмурилась, затем несколько раз глубоко вдохнула и выдохнула, а потом открыла и прочитала текст, наконец собравшийся в буквы: «Мама, все в порядке. Я позанималась, рис сварила, поела и ушла на тренировку. Целую, Кира».

Марина обессиленно рухнула на диван и тихонько засмеялась: ее девочка оказалась умнее и собраннее, чем собственная мать. Все сделала и ушла, чтобы не беспокоить. Как же быстро она выросла! Хотя, секундочку, что значит «сварила рис»? А Валентина? Где она? Почему не разбудила Марину?

– Валя? – Марина заглянула на кухню, но подруги там не обнаружила.

Раскладной диванчик, приютивший Валю на эту ночь, был аккуратно собран, постельное белье лежало стопочкой с краю. На обеденном столе красовалась большая тарелка, накрытая сверху другой тарелкой. Поверх них – кусочек бумажного полотенца с размашистой надписью: «Съешь меня».

Что за день такой – все пишут записки? Марина приподняла верхнюю тарелку и обнаружила под ней несколько аккуратных бутербродов с сыром и шпротным паштетом, кокетливо украшенных кудрявыми веточками петрушки. Но стоило ей протянуть руку к одному из них, как тут же зазвонил телефон: на дисплее высветилось имя «Валюша» и знак сердца рядом (Кирина работа).

– А ты куда пропала? – с моста в карьер начала Марина, открывая рот, чтобы откусить бутерброд.

– Как это куда? Ушла приводить себя в порядок, разумеется! Где мы с тобой встречаемся? На остановке или прямо у этого Александра Константиновича?

Марина с трудом сдержалась, чтобы не чертыхнуться. Она совсем забыла! Положив на тарелку бутерброд, который так и не донесла до рта, Марина бросила встревоженный взгляд на часы – до встречи с нотариусом оставалось всего полчаса.

– Давай сразу там, – сдавленно прошептала она.

– Ты забыла! – торжественно провозгласила организованная до жути Валентина. Она‑то уж наверняка стоит возле входной двери и наносит парфюм – одета, накрашена, уложена и выглядит так, будто собралась на королевскую свадьбу.

– Нет‑нет, – зачем‑то соврала Марина, покраснела и, наспех попрощавшись с Валентиной, бегом бросилась в ванную, по пути судорожно вспоминая, что надо бы предупредить Зою про опоздание, и тут же вдогонку вспомнив, что уже сделала это вчера.

Стремительно приняв душ и уже не успевая наложить макияж, Марина в последний момент решила распустить волосы и надеть единственное более или менее приличное платье. Короткие рукава прикрыла кофточкой.

В глазах мерзавца Глеба почему‑то не хотелось выглядеть совсем сироткой, которой нищий старик оставил последние копейки, и она с готовностью и благодарностью их принимает. Она глубоко вдохнула и выдохнула, стараясь успокоиться и унять бьющееся сердце. Главное, сдержать себя и не поругаться с Глебом прямо у нотариуса. Это совсем ни к чему.

Схватив в прихожей сумку и накинув осеннее пальто, Марина выскочила на улицу и тут же раскаялась в легкомысленном выборе одежды: ледяной ветер моментально забрался под распахнутые полы и схватил корявой рукой за сердце. Марина, запахнув пальто поглубже, посеменила к остановке, стараясь удержать равновесие и не растянуться на схватившемся за ночь льду.

Хотелось плакать. Старика было ужасно жаль. Насколько же одиноким он себя чувствовал при живом сыне и невестке, чтобы внести в завещание незнакомую женщину из супермаркета, которая просто перекидывалась с ним парой общих фраз? Неужели Глебу было так сложно заезжать к отцу хотя бы раз в неделю на чай? Не говоря уже о том, чтобы привозить его время от времени в свой роскошный дом, усаживать в белоснежной гостиной возле камина и выделить час из своего занятого графика, чтобы послушать про нехитрые радости и печали отца?

Ладно Глеб, бездушный черствый мужчина, а его жена? Теперь Ксения уже не казалось ей такой уж прекрасной феей. Она даже была готова согласиться с Галиной, что в бывшей хозяйке проскальзывало нечто хищное. Возможно, природа наградила ее скрипучим голосом именно для того, чтобы внешние ухищрения не вводили в обман и предупреждали об истиной природе этой женщины? Ну, как яркая шкурка лягушки сигнализирует об ее опасности для внешнего мира.

Как можно было позволить мужу бросить отца на произвол судьбы? Марина с грустью вспомнила покойную свекровь, не принявшую ее с первого же дня, почуявшую в будущей невестке угрозу собственной мирной жизни с «ее мальчиком». В итоге свекровь умерла у Марины на руках, потому что именно она досматривала ее, категорически отказавшись от услуг хосписа и решительно заявив, что никто не должен проводить свои последние дни вот так – среди других обреченных, в запахе смерти и безысходности. Именно Марина в полной мере прочувствовала на себе болезнь Людмилы Викторовны, или мамы Люды, как она стала впоследствии ее называть, в то время как любимый мамин мальчик упоенно жалел себя и с головой ушел в борьбу за будущее планеты. За это мама Люда назвала ее доченькой за пару часов до смерти, а Марина еще год пыталась прийти в себя и хотя бы немного набрать потерянный вес и нервы.

Погруженная в невеселые воспоминания, Марина сама не заметила, как добралась до офиса нотариуса. Тот с комфортом разместился в недавно возведенном роскошном небоскребе, и Марина невольно поежилась при виде стеклянного гиганта, возвышающегося над городом. В непосредственной близости от современного здания она в своем старомодном дешевом наряде смотрелась как инородное тело. Золушкой, обманом попавшей на королевский бал.

В огромный паркинг небоскреба въезжали дорогие блестящие машины. Наверняка на одной из них приехал Глеб. При мысли о последнем настроение совсем испортилось. На короткое мгновение малодушно захотелось сбежать. Что будет, если она не потребует свою долю наследства? Отдадут государству? Или оно автоматически перейдет Глебу с Ксенией? Наверное, последнее. Ну уж нет, нельзя нарушить волю покойного и доставить сыну мерзавцу такую радость. Впрочем, кто знает, что ей завещал Петр Никанорович. Может быть, коллекцию книг или чучело любимой собачки? Впрочем, чтобы это ни было, она примет его с благодарностью и ни за что не отдаст Глебу. Это было бы предательством покойного.