Странники, идеалисты, бунтовщики. Русские писатели в поисках смысла жизни и ответов на вечные проклятые вопросы

До 1917 года царская Россия оставалась символом угнетения даже после того, как в 1861 году произошло освобождение крепостных крестьян, которые фактически являлись рабами и зачастую именно так и назывались. Многим западным путешественникам и обозревателям казалось, что нет хуже страны, чем Россия. Общеизвестно, что маркиз де Кюстин, противник представительного правления, родители которого погибли во время французского террора, в 1839 году посетил Россию в надежде доказать превосходство абсолютизма. Однако условия жизни настолько ужаснули его, что после возвращения, как и в случае с Андре Жидом, вернувшимся из СССР столетие спустя, его взгляды совершенно переменились [31]. Кюстин объяснял, что под абсолютизмом он понимал относительно милостивые монархические режимы Австрии и Пруссии, где тот смягчался цивилизованными традициями. Однако Россия лучше любого трактата демонстрировала все ужасы деспотизма.

Но деспотичная царская Россия не могла даже отдаленно сравниться с тем, что пришло ей на смену. «Жатва скорби» (The Harvest of Sorrow), 400-страничное классическое исследование коллективизации сельского хозяйства в период с 1929 по 1933 год, написанное Робертом Конквестом, начинается с замечания о том, что «во время описываемых здесь событий на каждую букву каждого слова в этой книге приходилось 20 погибших»[32]. Целенаправленная организация голода, унесшего миллионы жизней, стала всего лишь одним из эпизодов: миллионы советских граждан уже погибли в период проведения Лениным политики военного коммунизма, и еще миллионы погибнут во время Большого террора 1930–1938 годов, а также насильственной депортации в Сибирь целых народностей в 1940-х годах. Советский Союз проложил дорогу для ужасов, сотворенных в последующие десятилетия другими тоталитарными режимами, большинство которых были созданы по модели СССР.

Подобно тому как американцы изобретают технические устройства, Ленин изобрел новую форму правления. Вне зависимости от того, поддерживали они его или осуждали, русские советские писатели отдавали себе отчет, что этот тоталитарный режим являлся беспрецедентным. Ленин построил первое государство на основе абсолютного террора, который, по его утверждению, был не временным средством для достижения цели, а постоянным свойством нового общества. Вскоре этот террор стал угрожать не только этническим меньшинствам, классовым врагам и другим презираемым группам населения, но практически каждому, за исключением самого правителя. При Сталине не только действия, но и мысли были объявлены преступными. Среди преступлений, за которые следовало наказание, были не только «измена» и «вредительство», но также подозрения в измене или вредительстве, а следующим шагом стали обвинения в связи с тем, кого только подозревали в измене или вредительстве. Быть женой подозреваемого само по себе являлось преступлением, и существовали отдельные лагеря для жен врагов народа. В сущности, людей арестовывали беспорядочно в соответствии с квотой.

В период Большого террора особенно часто арестовывали высших партийных функционеров, генералов и адмиралов. Это же касалось и сотрудников НКВД. Предчувствуя свой неминуемый арест, агенты НКВД часто предпочитали совершить самоубийство, нежели терпеть те же пытки, которым они подвергали других. Я не знаю ни одного другого общества, где террор превратился в рутину для каждого, где «беспощадность» считалась добродетелью, а школьников учили, что сострадание является преступлением. До Советского Союза ни в одной стране мира огромное количество невиновных людей не приговаривали к рабскому труду, который сопровождался недоеданием, а порой, как на печально известной Колыме, работой на воздухе при температуре –60 градусов, когда запрещалось надевать валенки и другую теплую одежду. В своих воспоминаниях о лагерях Дмитрий Панин недоумевал, почему все так негодуют по поводу рабства в Древнем Египте, поскольку у тех рабов, в отличие от заключенных ГУЛАГа, были семьи[33], их нормально кормили и, разумеется, они не лишались пальцев из-за обморожения[34].

В подобных условиях вечные вопросы становились все более животрепещущими. Сложно представить заключенного Освенцима или, например, ГУЛАГа, который считал бы зло всего лишь социальной условностью. Различие между правдой и ложью также неприменимо к той или иной точке зрения. И хотя в окопах не бывает атеистов, на Колыме, если верить мемуаристам, имелось несколько радикальных скептиков.

Люди задавались вопросом: как идеология, обещавшая освобождение, привела к такому? Почему многие невинные люди, приговоренные к пыткам и лагерям, продолжают верить режиму, который их осудил? Почему представители этого режима не только пытали людей согласно протоколу, но и придумывали новые изощренные способы причинения боли? И как они сами относились к тому, чем зарабатывали на жизнь? Какие оправдания придумывали те, кто совершал чудовищные преступления, какими моральными алиби они прикрывались и что делало эти оправдания убедительными для них? Что способны пробудить в человеческой психике невероятные страдания и невиданная жестокость? Когда смерть стала предпочтительнее жизни? Можем ли мы извлечь уроки о вине, самообмане, политических и философских убеждениях, социальных изменениях, революции и о том, как следует жить?

«Пережившим первый год лагеря стало ясно, – отмечал Панин, – что <…> испытание доктрин, определяющих отношение человека к миру, происходит именно и только в страшных, а не в благополучных условиях»[35]. Люди, попавшие в тяжелейшие условия, зачастую вставали перед выбором спасти свою жизнь ценой чужой жизни, и мемуаристы, среди которых были и атеисты, отмечали, что чаще всего выживать на таких условиях отказывались верующие, будь то баптисты, православные, мусульмане или иудеи. В отличие от них, образованные атеисты, уверенные в своих представлениях о добре и зле, сдавались быстрее других при появлении угрозы их жизни или благополучию. Заключенные с учеными степенями задавались вопросом: были ли верующие такими стойкими по причине своей наивности или мудрости? Мог ли ад на земле укреплять веру и быть дорогой к ней? Может быть, это было зло, обернувшееся благом? Тот, кто забирал в семью детей арестованных, подвергался опасности, и образованные люди недоумевали, почему эрудированные представители интеллигенции боялись рисковать, в то время как необразованные пожилые женщины не испытывали страха? Неужели Толстой был прав и порой образование может уводить от истины?

В свете событий в России и Советском Союзе можно ли сохранять веру в законы прогресса или любые другие исторические законы? Не могла ли приверженность справедливости порождать еще большую несправедливость? Является ли утопия достойной целью, которая, даже будучи недостижимой, показывает, к чему следует стремиться, или же это одно из самых коварных дьявольских искушений?

Какая ответственность ложится на тех, кто стал свидетелем подобного зла или сам испытал его? После того как некоторые из них выжили в лагерях, стоит ли им рисковать получить очередной срок, записывая то, что им пришлось перенести? Поймут ли их те, кому не довелось испытать того, что испытали они? Некоторые бывшие заключенные, понимая, что не в силах этого сделать, отказывались возвращаться к своим семьям, которые навсегда стали им чужими.

Как же увековечить зло в памяти? Некоторые считали, что этого делать не стоит, потому что забвение – путь к исцелению. Другие же считали забвение грехом столь же тяжким, как сами грехи, о которых забудут, потому что это приведет к повторению истории. Может ли дьявол подталкивать нас не только к действию, но и к бездействию? Является ли забвение величайшим из зол?

Те, кто выжил в нацистских лагерях, тоже задавались такими вопросами, и, как полагали некоторые русские люди, именно выжившие могли понять их лучше других. Василий Гроссман, первым запечатлевший события Холокоста, разворачивающегося на советской земле – его душераздирающий очерк «Треблинский ад» стал одним из доказательств во время Нюрнбергского процесса, – демонстративно включил описание нацистского концлагеря в свои романы «За правое дело» и «Жизнь и судьба», позволившие ему задать вопросы, которые могли относиться и к советским лагерям, если читать между строк.

Главные вопросы, впервые поднятые в XIX веке и еще больше обострившиеся во время событий советской истории, заполняют страницы русских книг, критических очерков и философских рассуждений. Они породили ряд исключительно русских жанров. Поэтому неудивительно, что именно русский писатель Евгений Замятин, чей роман «Мы» стал первопроходцем жанра, который мы теперь называем антиутопией, – к нему относятся такие работы, как «Дивный новый мир» (Brave New World) Хаксли и «1984» Оруэлла, – изображает бесчеловечный (или антиутопический) мир, созданный на основе утопических стремлений. Хаксли и Оруэлл были знакомы с романом Замятина и, в свою очередь, вдохновили многих на написание других антиутопий. Разве удивительно, что первый роман о лагере для политзаключенных, «Записки из Мертвого дома» Достоевского, появился именно в России? И удивительно ли, что у русских, ставших создателями современного терроризма, также появился жанр, который можно назвать «террористическим романом»? Помимо литературных шедевров, исследующих террор, таких как «Бесы» Достоевского и «Петербург» Андрея Белого, этот жанр – что удивительно – также включал увлекательные произведения, написанные самими террористами.

Но самой главной специализацией русских писателей был роман идей, хотя они не являются изобретателями этого жанра. Под романом идей я подразумеваю реалистическую литературу, в центре внимания которой находятся человеческая психология и социальные условия, характерные для определенной эпохи и места, и которая подвергает эти теории испытанию, исследуя причины их притягательности и их последствия. Джордж Элиот, Генри Джеймс, Джозеф Конрад, Оноре де Бальзак и другие авторы создали великолепные образцы этого жанра, и русские писатели были хорошо знакомы со своими европейскими предшественниками. Роман «Отец Горио» (Père Goriot) оказал влияние на «Преступление и наказание», а «Мидлмарч» (Middlemarch) – на «Анну Каренину» еще до того, как влияние это изменило свое направление. Затем Толстой и Достоевский прославились как мастера жанра и стали образцами для западных писателей. Тургенев, Чехов, Гроссман, Пастернак и Солженицын также создали известные образцы романа идей. Своей мощью эти произведения частично обязаны глубине авторских озарений и частично – изобретательным литературным приемам для их выражения. Мы исследуем оба этих аспекта.

Триктрак Юма

В романе Джордж Элиот «Мидлмарч», который, пожалуй, является величайшим философским романом, не написанным русским автором, писательница, склонная к афоризмам и мудрым философским отступлениям, пишет о роли идей в английском обществе. Абстракции завораживают некоторых персонажей, но рассказчик объясняет, что «действовать, исходя из убеждений, не полагается – это служит надежной защитой для общества, а также для семейной жизни. Разумные люди ведут себя как все, и если появляются сумасшедшие, их нетрудно распознать и избегать»[36]. У персонажа Элиот, Лидгейта, могли быть радикальные взгляды, отмечает она, но, «погревшись у французских социальных теорий, он не привез с собой запах паленого. Мы можем безнаказанно заигрывать с самыми крайними мнениями, когда наша мебель, наши званые обеды и наш фамильный герб, которым мы гордимся, неразрывно связывают нас с установленным порядком вещей»[37].

Такие суждения, несомненно, были свойственны Англии XIX века, однако у русской интеллигенции с установленным порядком вещей не была связана никакая «надежная защита». Следы «опаливания» были повсюду, и представители русской интеллигенции в реальной жизни и в литературе презирали нежелание применить радикальные идеи на практике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Цитата из пьесы «Медея» в переводе И. Анненского. – Прим. пер.

2

Подробное обсуждение «разговоров в царстве мертвых» как формы менипповой сатиры на примере Достоевского см. Бахтин М. Проблемы поэтики Достоевского / Trans. C. Emerson. Minneapolis: University of Minnesota Press, 1984. Глава 4.

3

Элизий – в античной мифологии часть загробного мира, где царит вечная весна, местопребывание теней умерших героев и особо праведных людей. – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

4

Stewart M. The Courtier and the Heretic: Leibniz, Spinoza and the Fate of God in the Modern World. New York: Norton, 2006; Nadler S. The Best of All Possible Worlds: A Story of Philosophers, God, and Evil. New York: Farrar, Straus, and Giroux, 2008; Edmonds D., Eidenow J. Wittgenstein’s Poker: The Story of a Ten-Minute Argument Between Two Great Philosophers. New York: HarperCollins, 2001; Rasmussen D. S. The Infidel and the Professor: David Hume, Adam Smith, and the Friendship That Shaped Modern Thought. Princeton, New Jersey: Princeton University Press, 2019.

5

Цит. по: Miller S. The Death of Hume // Wilson Quarterly. Vol. 19. No. 3, 1995. P. 32.

6

Voltaire. Conversation of Lucian, Erasmus, and Rabelais // Candide and Other Writings / Ed. H. M. Block. New York: Modern Library, 1956. P. 469.

7

Юмористическая составляющая диалога Ивана Карамазова с дьяволом обусловлена в значительной степени тем, что дьявол утверждает, будто иной мир является историческим и следует человеческим интеллектуальным тенденциям. После Коперника космология совершенно изменилась, и в наши дни расстояние измеряется при помощи метрической системы, поясняет он.

8

Достоевский Ф. Братья Карамазовы / Trans. C. Garnett. New York: Modern Library, 1950. P. 277–278.

9

Достоевский Ф. Дневник писателя / Ed., trans. K. Lantz. Evanston, Illinois: Northwestern University Press, 1993 (Vol. 1), 1994 (Vol. 2). P. 942.

10

Достоевский Ф. Братья Карамазовы. P. 776.

11

Достоевский Ф. Бесы / Trans. C. Garnett. New York: Modern Library, 1963. P. 249, 253.

12

Толстой Л. Война и мир / Trans. A. Dunnigan. New York: Signet, 1980. P. 471–472.

13

Писемский А. Тысяча душ / Trans. I. Litvinov. New York: Grove, 1959. P.  291–293.

14

Тургенев И. Дворянское гнездо / Trans. C. Garnett. London: William Heinemann, 1894. Переизд. New York: AMS, 1970. P. 143–144.

15

Пастернак Б. Доктор Живаго / Trans. M. Hayward, M. Harari. New York: Random House, 1958. P. 456.

16

По замечанию Джона Эллиса, «литературными называются такие тексты, которые общество использует таким образом, что тот или иной текст не относится конкретно к непосредственному контексту своего оригинала». Ellis J. M. The Theory of Literary Criticism: A Logical Analysis. Berkeley: The University of California Press, 1974. P. 44.

17

Генри Хэвлок Эллис (1859–1939) – английский врач, прогрессивный интеллектуал и реформатор, стоявший у истоков сексологии.

18

Orel H. English Critics and the Russian Novel, 1850–1917 // The Slavonic and East European Review. Vol. 33. N. 81, июнь 1955 года. P. 459.

19

Джон Купер Поуис (1872–1963) – английский романист, философ, лектор, критик и поэт.

20

Powys J. C. Visions and Revisions: A Book of Literary Devotions. New York: G. Arnold Shaw, 1915. P. 235.

21

Woolf V. The Russian Point of View (1925) // The Essays of Virginia Woolf, 1925–1928 / Ed. A. McNeillier. Vol. 4. Orlando, Florida: Harcourt, 1994. P. 186.

22

Ibid. P. 187–188.

23

Ibid. P.189.

24

Инок Арнольд Беннетт (1867–1931) – английский писатель, журналист и драматург.

25

Bennet A. Russian Fiction // The Savior of Life: Essays in Gusto. Garden City, New York: Doubleday, Doran, and Company, 1928. P. 127.

26

James H. Preface to the Tragic Muse // The Art of the Novel. New York: Scribner’s, 1934. P. 84.

27

«Лгать перед ним – нельзя», – сказал Горький о Толстом. Gorky M. Reminiscences of Tolstoy, Chekhov, and Andreyev. New York: Viking, 1959. P. 16.

28

Powys J. C. Visions and Revisions. P. 241.

29

Middleton Murry J. Fyodor Dostoevsky: A Critical Study. New York: Russell and Russell, 1966. P. 33–34.

30

Ibid. P. 5.

31

Marquis de Custine. Empire of the Czar: A Journey Through Eternal Russia. New York: Doubleday, 1989. См. также эссе Андре Жида в The God That Failed / Ed. R. Crossman. New York: HarperCollins, 1949. P. 165–195.

32

Conquest R. Harvest of Sorrow: Soviet Collectivization and the Terror-Famine. New York: Oxford University Press, 1986. P. 1.

33

В оригинале Панина («Лубянка—Экибастуз») в соответствующем отрывке (глава 14 «На Воркуте (Продолжение)», часть «Темнейший князь») семьи египтян не упоминаются.

34

Панин Д. Лубянка—Экибастуз / Trans. J. Moore. New York: Harcourt Brace, 1976. P. 232.

35

Ibid. P. 81.

36

Здесь и далее роман цитируется в переводе И. Гуровой и Е. Коротковой. – Прим. пер.

37

Eliot G. Middlemarch. New York: Modern Library, 1984. II. P. 335.