Тяжёлая рука макаронного бога

— Отстань от меня. — Сказал он почти жалобно и, опираясь на перило, пошел вниз по лестнице. — Ты можешь перестать орать?

— Я не ору.

— Тогда просто замолчи.

Я не мог спокойно смотреть, как он спускается. Он шел, будто резко заболел чем-то вроде Паркинсона — иначе я не мог объяснить эту рассыпающуюся походку крошащегося деда. Вроде бы спустился, вроде бы ступил на асфальт…

И вдруг — просто сложился пополам и упал.

Я не думал, что это случится так резко. Он не споткнулся, не поскользнулся — просто грохнулся плашмя.

На мгновение я даже подумал, что он просто умер. Я тут же подбежал к нему, попытался приподнять.

— Отстань от меня. — Снова повторил он, даже не подняв головы.

— Да что с тобой твориться? — Спросил я испуганно, но уже с облегчением: жив хотя бы. Хотя на что это похоже? Лежит на асфальте в пять утра и бормочет «отстань»!

— Не ори… И не трогай меня.

Сказать, что я был в ужасе — ничего не сказать. Я думал, что эта ночь не может стать хуже, но у судьбы были другие планы. Моя черепная коробка превращалась в титановую кастрюлю с протухшим супом из лопухов и щавеля.

Я попытался коснуться Пауля, но он застонал, будто я ножом его режу, стал ругаться и ныть, что ему больно. Как никак, я все же приподнял его и взял под руку.

— Слушай, — Сказал ему я, — Я не могу тебя тут оставить. Утром меня убьешь, окей?

Он не шевелился. Похоже ему действительно было больно. По пути он не говорил почти ничего, а когда я уже затащил его в дом, и мы зашли в лифт, он вдруг спохватился и стал вырываться. Я отпустил его.

— Куда ты меня? — Спросил он.

— Домой.

— Куда?

— К себе домой.

— Командорская? — спросил он спустя пару секунд.

Я поморгал удивленно и кивнул — совсем я не понимал, что с ним все-таки происходит, но он точно был не в себе.

Когда мы вышли из лифта, он вдруг ломанулся куда-то в сторону. Я схватил его за капюшон и потянул на себя. Он оживился, стал материть меня и моих родителей, плеваться желчью, и все же я затолкал его в квартиру.

Мы ввалились с грохотом. Пауль тут же скатился вниз по стене и осел на обувном коврике, натянув капюшон на глаза, как я некоторое время назад свою проклятую фижму.

— Ты уж прости, — Сказал я, громко всхлипнув от ярости, — Прости, что не оставил тебя на улице, Пауль! Вот такой вот я! Последняя сволочь!

Он вообще не посмотрел на меня. Он, кажется, бешено осматривал комнату — угол, двери, тени, плинтус — но я в тот момент не придал этому значению. Потом он приподнялся и, цепляясь пальцами за стену, пополз к ванной. Я всё жужжал у него над ухом, предлагал помочь, но он даже попытался толкнуть меня, правда, сам чуть от этого убился.

В туалете он попытался сесть на край ванны, пошатнулся, и мне снова пришлось его прихватить. Он заорал так, что не проснуться было невозможно:

— Руки убери, я сам!

Мне пришлось выйти, но дверь он оставил открытой. Я сел у стены, коснулся ладонями пола и побледнел — эта чёртова Шмуликовская слизь была даже здесь, в коридоре. Скоро уже будет светать. Мое сердце бешено заколотилось — теперь, когда здесь ещё и Пауль, я вообще не знал, с чего начать. Поэтому я начал с пустословия:

— Слушай, — просипел я, пока он шумел своими тряпками. — Я не знаю, что с тобой происходит, я вообще ничего не понимаю, но мне правда очень стыдно. За ската, за всё. За голубцы мне тоже стыдно. Я об этом уже который день думаю. Я правда надеялся, что у тебя сложится всё хорошо. Я, наверное, другом тебя считал... Знаю, что ты меня, скорей всего, нет...

Пока я нёс этот бред, я сидел спиной к ванной. Видел только его суетящуюся тень на стене и слышал звуки: как он открывал свои лекарства, как шумит вода… ничего необычного.

А потом дверь напротив резко скрипнула. Из неё выглянула Инга. Наши взгляды встретились — мой отчаянный, ее до ужаса испуганный. Она, посмотрев на меня и на Пауля, громко ахнула и тут же захлопнула дверь. Я не успел ей ничего сказать. Да я и не знал, что говорить.

Мне стоило как можно скорее начать оттирать пол от слизи. Я уже подскочил, чтобы хвать тряпку, но, обернувшись в сторону ванной, застыл. Пауль стоял, прислонившись к раковине. Он снял часть бурки, оголив руку от локтя до запястья, и пытался вколоть себе что-то в вену, удерживая жгут в зубах. Кожа с его руки слезала лоскутами — будто его облучили радиацией, ей богу. Пальцы его ужасно дрожали, и я не знаю, как и куда он собирался попасть. Чтобы не смущать его (или, чтобы этого не видеть… А я ужасно боюсь этих всех уколов), я в то же мгновение отвернулся.

Впрочем, стало все еще хуже: ровно в ту же секунду в коридоре появилась Арабелла. Она неслась в туалет, сломя голову, и Пауль ее не слишком смущал. Я попытался ей что-то крикнуть, но она жестом показала, что лучше ее не останавливать. Вломившись в ванную и почти перескочив через меня, она чуть не добежала — и ее вырвало на пол.

Пауль уронил уже пустой шприц и почему-то перепугался до одури. Он вылетел из ванной, споткнулся об меня, привстал, но долго не пробежал. В итоге он сел спиной к двери моих бедных соседей и закрылся руками, будто мы с Арабеллой собрались его коллективно избивать.

Я присел на корточки напротив него.

— Ау… — сказал я ему так мягко, как только мог,. — Ну чего ты? Скажи мне, что такое? Чего ты боишься? Это же просто девчонка… Она не опасная, чего ты так её испугался? Ну вырвало ее тебе в ноги… Ну, она перепила очень… С ней всё ясно, а с тобой что?

Я попытался осторожно, одним пальцем отвести его руку от лица. Он вздрогнул, но не оттолкнул — опустил руки и уставился в пол где-то у моих колен.

— Что ты себе вколол? — Спросил я, уже почти шёпотом, — Ты хоть понимаешь, что делаешь?

— Понимаю. Это… чтобы успокоиться…

— И как, ты… успокаиваешься?

— Успокаиваюсь.

У нас с ним сегодня разговоры были особенно интеллектуальные.

Я посмотрел краем глаза в сторону ванной, где Арабелла, судя по звукам, вела неспешную, борьбу с унитазом, и глубоко, с дрожью, вздохнул.

Девочки, Пауль, слизь на полу, соседи за стеной!

— Я могу… — Я облизнул губы от волнения, — Я могу постелить тебе в комнате. Но в комнате спит ещё одна девочка. И эта тоже вернётся туда, как закончит. Хорошо? Они не страшные. И там сам их не пугай, пожалуйста. Все тут напуганы, и я в особенности…

Он сначала не отвечал, а потом сказал таким тоном, будто я его часами у этой стенки мучил:

— Только не ори… ладно?

Следующие полчаса я суетился, разрываясь между ними тремя. Ханна проснулась от шума, и ей пришлось объяснять, что все в порядке. Хуже того — она уже почти протрезвела и даже попыталась предпринять попытку уйти. Когда я разложил их всех в своей крошечной комнате и убедился в том, что они все успокоились, я, уже еле стоя на ногах, пополз в ванную. Открыл флакончик и стал обливать все поверхности дезинфектантом. Это было долгое дело — наносить его нужно очень тонким слоем, а потом он засыхает и превращается в пленку, которую сухой тряпкой убирать нужно. Я залил им все – полы, полки, ванную с унитазом. Хватило мне его в самый притык. Потом я и в коридоре стал его наносить. Все, что от него осталось.

Я мало сплю, но глаза мои слипались. Я ждал, пока пленка подсохнет и, кажется, так и уснул.

24.08.2185

Я проснулся через пару часов от того, что Пауль, спасаясь бегством, поскользнулся на застывшем дезинфектанте. Было грустно, что он ушел — мне очень хотелось с ним поговорить.

Проверив, что девочки мирно похрапывают в моей комнате, я решил закончить с уборкой. Мне было тяжело отогнать нахлынувшие чувства — стыд за всё содеянное, страх, беспокойство. Поэтому, вычистив туалет и прихожую до блеска, я пошел на кухню, пока Инга с Каем еще не проснулись.

На моей половине было почти пусто. Я пожарил яичные хлопья и стал прикидывать, с каким лицом лучше кормить ими девочек. Не скрывать, что мне стыдно, или держаться бодренько? Преподнести хлопья так, нарочно показав, что я самый нищий из нищих, — мол, запомните этот завтрак, другого такого у вас не будет.

В аптечке у меня была целая дюжина горькушек. Я прихватил их в комнату вместе с едой и стал ждать.

Первая, где-то в девять утра, очнулась Ханна. Она меня очень стеснялась и всё порывалась разбудить Арабеллу, но та никак не хотела вставать. Так что Ханне пришлось остаться. Она немного поела, а потом стала жевать бодун-палочки и сплевывать их крайне стеснительно. Мне тоже было не по себе. Я не знал, о чем с ней говорить и как себя вести. От этой вопиющей неловкости я, сам того не заметив, тоже стал жевать бодун-палочку, и понял, что она у меня во рту только когда стало вязко. Ханна, наверное, теперь думала, что я тоже мучаюсь от похмелья и подбухиваю на рабочем месте.

Я должен был как-то развеять эту скуку:

— Так это… — Промычал я, — Вы студентки, я правильно понял?

На самом деле мне очень хотелось прочитать ей мораль о том, что не стоит так пить, но я сдержался.

Ханна отвела глаза и стала крутить волосы.

— Фактически еще нет… — Она улыбнулась, — Учеба с первого сентября… Мы вчера с Арабеллой приехали в город и заселились в общежитие. Отмечали первый день взрослой жизни.

— И на кого поступаете?

— На биофак. — Ханна оживилась, будто только и ждала этого вопроса. — Ксенобиология и генная инженерия. Будем работать с новыми видами, разрабатывать протоколы внедрения…

— И вам только исполнилось восемнадцать?

В моем тоне, кажется, все же промелькнуло мое неистовое желание начать читать мораль. Пришлось закашляться, чтобы она забыла.

— Арабелле на самом деле еще семнадцать.

Я зачем-то взял еще одну горькушку. Не такие уж они и мерзкие, если привыкнуть.

— А можете напомнить, пожалуйста… — Ханна совсем смутилась, — Как вас зовут?

— Мэлоун. Но лучше просто Мэлс. И лучше на «ты». Я не старый.

— Интересное имя. Что оно значит?

Я бы мог сказать ей правду — про блокнот, про Жужжалку, про то, что я просто ткнул пальцем в первое записанное в этой святой реликвии слово, и с тех пор решил, что буду так называться. Но это звучало бы безумно. После событий с Альфредом я, бывало, вспоминал, что выбрал себе имя из расшифровок, и испытывал эмоции крайне неопределенные. Лучше бы я выбрал себе имя в журнале «Драгоценные камни» или «Гороскопы на февраль». Или подсмотрел на этикетке от консервов — «Лосось тихоокеанский». Но моей вины в этом не было! Вина лежала на ненормальном авторе святого блокнота. Я бы с удовольствием вышел с ним на пару слов, если бы знал, кто он такой. Я все-таки надеюсь, что он не появляется каждый день в моем зеркале.

И я не уверен, что я правильно произношу это слово. Там было написано: «MALONE».

— Это мама выбирала. — Сразу решил я дать жару, — Так звали ее первую любовь. Когда ей было двенадцать… — Я немного осекся, — Она влюбилась в парнишку шестнадцати лет. Он умел играть на флейте и, по ее словам, делал это так профессионально, что птицы весной умолкали, чтобы не прерывать его симфонию.

— Птицы умолкали? — Переспросила Ханна с сомнением.

— Представляешь? — Я сам уже начал верить в эту историю. — Мама говорила, что однажды соловей упал с ветки в обморок, потому что не выдержал конкуренции. Ну и, короче, она называла меня в честь этого чувака.

— Понятно… А что, у твоей мамы с тем парнем не задалось?

— Он был совсем нищий. Поэтому нет.

Арабелла начала ворочаться, и Ханна — тут же бросилась ее будить. Шмулик соизволил прикрепиться к спине Арабеллы только после того, как она сжевала все горькушки. Потом они отблагодарили меня, попрощались и убежали восвояси.

А потом мне пришлось ползать на коленях и просить прощения у Инги и Кая за то, что я устроил им судную ночь. Я понимаю, что такое нельзя простить. Они очень боялись выходить из комнаты. Кай настаивал на том, что им нужно уезжать. И они действительно уехали. По моей рекомендации — в мой старый дом, обклееный санитарным бетоном.

Потом я снова пошел на работу. В тот раз обошлось без страшных происшествий. Работа за стойкой очень непростая… И сейчас я снова собираюсь на работу. Очень странно себя чувствую. И очень хочу взять отгул, но уже вроде оделся…

26.08.2185

Недолго я наслаждался одиночеством.

Ко мне заселилась семья беженцев. Из шести человек. Разумеется, я не запомнил их по именам. Они не особо-то и пытались представиться. Никто из них ни черта не понимает по-русски, зато орать на своем бусурманском они горазды!

Муж и жена, бабушка и трое детей. Самый старший парень — где-то мой ровесник, как я понял. Еще девочка и мальчик — лет пятнадцати и десяти. Все они втиснулись в одну комнату. И на кухне они не скромничали.

Никакой «моей половины кухни» больше не существовало. И теперь на кухне никогда не бывает пусто. То бабка колдует над кастрюлями и читает какой-то реп арабский по ощущениям, если я просто захожу за водой. То жена орет на детей…. Муж в основном молчит, но иногда орет на жену, занимает стул и сидит на нем часами, томно посматривая в окно. Дети носятся, падают, орут, визжат, смеются и плачут. Все это — в восьми квадратных метрах. Я пытался быть вежливым. Кивал, улыбался, вежливо пытался объяснить, что третья полка в холодильнике — она моя, но все бестолку. Даже показывал на нее пальцем, потом на себя, потом делал страшные глаза. Но ничего не помогло.

А в пять утра бабка начала шептать за стенкой. Я сначала думал, что начал сходить с ума, но потом сообразил — она молится. Хорошо, конечно, Паулю: наверное, макаронному богу не нужно молиться. Там же нет никаких догм. А тут — в пять утра вставай, шепчи, пока соседи не озвереют.

Я просто хочу, чтобы война поскорее закончилась. Тогда я пойду в ведомство и скажу, что у меня проблемы с биометрией. Лишь бы только она поскорее закончилась.

29.08.2185

Мне снова попались эти дурочки.

У меня должен был быть выходной, но я взял себе еще одну смену. В этот раз они пришли почти сразу после открытия. И в этот раз они были трезвые.

Ханна была в длинной юбке и атласной рубашке, в волосах — парочка мелких косичек и заколка цветком. И серьги такие блестящие. И я только сейчас обратил внимание: у обоих девочек был пирсинг — у Ханны на левой брови, у Арабеллы — заколоты все уши и верхняя губа. А Арабелла была все та же, но причесанная.

Они сели за стойку прямо напротив меня. Ханна взяла меню и стала рассматривать его со слишком серьезным лицом. Арабелла взглянула разок, и тут же сказала:

— Картошку фри и два светлых, пожалуйста.

Я решил, что буду подыгрывать им. Буду делать вид, что ничего не было, пока они не спровоцируют меня сами.

Зачем они опять приперлись сюда? Я бы на их месте никогда больше не приходил в это проклятое место. Арабелла пялилась на меня и улыбалась с какой-то насмешкой. Когда она улыбалась — у нее виднелись десна.

— Возраст подтвердите, пожалуйста. — Сказал я ей и кивнул на экранчик. Кажется, в моем голосе снова промелькнуло страстное желание провести лекцию о вреде алкоголя для неокрепших организмов, поэтому я опять закашлялся.

Она закатила глаза и громко цокнула — чтобы все видели. Ханна оплатила.

— Не делай вид, что нас не знаешь. — Сказала Арабелла, поставив локти на стойку и подперев подбородок кулаками.

— Я знаю, что тебе семнадцать.

— Так оба пива Ханне. Скажи же, Ханна?

— Оба мне. — Усмехнулась она.

Я налил им несчастное пиво, сказал кухне, чтобы нажарили картошку. Арабелла тут же потянулась к стакану.

— А ты больше не пьешь, так? — Спросил я.

— А я просто картошку буду. — Ответила Арабелла, — И смотреть, как вы общаетесь. Это интереснее.

Ханна зыркнула на нее и перехватила инициативу:

— Она хотела сказать, что мы в прошлый раз так быстро ушли… Толком не поговорили, хотя ты нас, можно сказать, спас.

— Кстати, — Вмешалась Арабелла, — Шмулик искренне извиняется за слизь в ванной и все такое. Ему правда стыдно. Я по глазам вижу.

— У него есть глаза? — Спросил я.

— Ну что-то типа глаз наверняка имеется.

Ханна вздохнула, но как-то по-доброму. Повернулась ко мне, сложила руки на стойке — почти по-деловому.

— А ты тут давно работаешь? — Спросила меня она.

— Да мы только открылись. Нет, совсем недавно устроился.

— А чем ты вообще занимаешься, помимо работы? Ну… по жизни.

Я понять не мог — они что, не заметили, что я нищий? Ничем я не занимаюсь, и этот бар — моя основная деятельность. Вот что им говорить?

Кристофер пока расставлял все на стойках, но слушал, как я болтаю с девочками краем уха. Он явно их узнал и уже посматривал на меня, улыбаясь и выгибая брови.

— У меня, так называемый, gap year. — Ответил я, — Ищу себя.

— Ты только закончил школу? — Удивилась она.

— Нет. У меня gap year после работы. Я долго был на одной работе, сильно выгорел. Сейчас работаю в баре и параллельно думаю, чем бы таким заняться. Бар не отнимает так много времени.

— А кем ты работал? — Спросила Арабелла, — Ну, до того, как выгорел.

— Инструктором в летной школе для детей. Там, где спортивные скаты.

Они обе очень заинтересовались моей ахиней. Нужно было выбрать что-то поскучнее, но я сказал первое, что пришло в голову, к тому же, что я уже врал про это Паулю, но не в подробностях. Пришлось объясняться.

— Ты учил детей летать на скатах? — Спросила Ханна, — Ничего себе! А сам со скольки лет летаешь?

— А дети падали? — Подхватила Арабелла.

— Сначала они на тренажерах, — Начал я на удивление бодренько, — Месяца три-четыре дети сидят в симуляции, учатся чувствовать аппарат. Потом, если справился — выпускают на настоящих скатов, но не в настоящее небо. Есть такие площадки, огороженные сеткой, типа клеток огромных. Там скаты учебные, скорость ограничена, маневры простые. Дети учатся взлетать, садиться, не убиться о стену. И там тоже своя градация — допуск к полетам в клетке получают отдельно, это уже второй уровень. Потом снова экзамен. И если сдал — выпускают в небо. Но там над каждым висит скат инструктора в обязательном порядке. Третий уровень, так сказать — полеты под присмотром. Ученик уже сам рулит, но инструктор рядом, на подхвате. И только после сотни часов таких полетов можно проходить аттестацию на самостоятельное управление…

Вскоре к нам поперли и другие гости. Картошку я девочкам вынес, но потом пришлось все чаще от девочек отлучаться. К лучшему оно или нет — не знаю. Раз уж они снова тут, мне очень хотелось спросить у них про Зейский, но я не знал, что спрашивать. Но я ничего не успел. Началась беспричинная какая-то запара.