Владелица Пустых земель

Надежда Соколова

Владелица Пустых земель

Глава 1

«Пустые земли прокляты самими богами, - утверждала летопись, которую я держала в руках. – Никто никогда не сможет вырастить на них ни урожай, ни потомство. Даже орки, чьи племена кочуют по степям, обходят стороной Пустые земли. Бесплодие – вот что отличает этот край».

Я провела пальцем по сухой, шершавой странице, и пыльца веков осела на подушечке. Летопись пахла плесенью, сухим клеем и чем-то ещё, отдалённо напоминающим полынь, — тот самый горький привкус, что витал в воздухе за стенами дома. «Пустые земли прокляты самими богами», — прочитала я вновь, и где-то в груди шевельнулось не то чтобы принятие, а скорее тихое удивление. Тридцать пять лет земной жизни, а теперь — один год здесь. Всего двенадцать месяцев, а казалось — целая вечность. И за этот год я успела убедиться: боги, если они вообще существуют, действительно обошли этот край стороной. Но почему-то это не пугало. Только настораживало, как настораживает непривычная тишина после городского шума.

Страница мелко задрожала в моих пальцах, когда снизу донёсся звук — тяжёлый, глухой удар, а следом басовитое, с хрипотцой, ворчание Грисса. Я закрыла фолиант, оставив на его обложке влажный след от ладони, и поднялась. Старое кресло, в котором я провела последние три часа, жалобно скрипнуло — рассохшееся дерево жаловалось на каждый мой вздох. Я ещё не привыкла к этому звуку. За год он так и не стал родным. Пол под ногами был холодным, даже сквозь плотные шерстяные носки, связанные Ариссой ещё месяц назад, когда я впервые пожаловалась на озноб. Доски поскрипывали, и я уже выучила их голоса: третий от двери всегда оседал, если наступить с пятки, а крайний у стены издавал протяжный вой, когда я проходила мимо. Маленькое знание, которое давало мне иллюзию контроля над этим чужим миром.

Спускаясь по крутой, скрипучей лестнице, я слышала, как внизу возились мои товарищи. Запахи ударили в нос одновременно: сырая, чуть болотистая шерсть тролля, тёплый металл гномьего доспеха, и — тонкая, почти неуловимая нота — кровь. Свежая, терпкая. Я замерла на нижней ступеньке, вглядываясь в полумрак первой комнаты. Сердце билось быстрее обычного — за год я так и не научилась спокойно встречать охотников. Каждый раз думала: а вдруг не вернутся? Вдруг останутся там, в степи или в лесу?

Грисс стоял у самого порога, снимая с плеча тушку молодого оленя. Его высокая, зелёная кожа, покрытая мелкими, как старая кора, наростами, блестела от пота, и на левом плече, где ремень копья натёр кожу, я заметила светлую полосу — шрам, о котором он рассказывал только раз, в первую нашу охоту вместе. Тогда я чуть не расплакалась от страха, увидев, как он разрывает кабана голыми руками. Теперь я просто смотрела, и внутри разрасталось тёплое, колючее чувство — доверие? Или усталая благодарность? Тролль тяжело дышал — я видела, как вздымаются его широкие, могучие плечи под грубой кожаной безрукавкой, застёгнутой на медные пряжки. Он поймал мой взгляд и коротко кивнул, и в этом жесте было столько спокойной уверенности, что у меня на миг отпустило напряжение в плечах. Его жёсткие чёрные волосы, собранные в низкий хвост, растрепались, и несколько прядей прилипли к высокому, скошенному лбу, а из-под них выступали тупые, чуть выступающие роговые наросты — признак возраста, как я поняла из его редких рассказов.

— Мы принесли, — пробасил он, и его голос, низкий и рокочущий, всегда напоминал мне далёкий гром, который катится по степи, но с мягкой, почти отеческой нотой. — Маловато, но на два дня хватит.

Арисса, стоящая рядом, фыркнула и принялась расстёгивать кожаный пояс с множеством тусклых медных пряжек. Её коренастая фигура казалась почти квадратной в тени, падающей от единственного масляного светильника, что висел над очагом. Гномка была ниже меня на голову, но в её руках чувствовалась такая сила, что она могла одним ударом сломать рога взрослому оленю — я видела это своими глазами, и тогда у меня перехватило дыхание. Её густые, пепельно-рыжие волосы были заплетены в тугую косу, а короткая, аккуратно подстриженная бородка — в три тонкие косички с медными бусинами на концах: традиция её рода, как она объясняла в один из вечеров, когда мы сидели у огня и я слушала, раскрыв рот. Сейчас бусины звенели при каждом её движении, и этот сухой перезвон смешивался с её ворчанием — незлым, скорее привычным.

— Лесник поставил новую ловушку, — сказала Арисса, снимая через голову перевязь с топором. — На западной тропе, у старого дуба. Магическая, на разрыв. Мы едва ушли — хорошо, что Грисс почуял запах настойки, которой её пропитали. Пришлось обходить через болото. Полдня крюку.

Она говорила так, будто речь шла о дожде или ветре, — без гнева, без обиды. Только усталость, глубокая и липкая, стояла в её жёлтых, как янтарь, глазах, и я заметила тёмные круги под ними. Арисса перевела дух и опустилась на табурет у очага, протягивая к тлеющим углям свои короткие, но крепкие руки, покрытые сетью мелких морщин и мозолей. Пальцы её слегка дрожали — от холода, от напряжения, от долгого пути. Я подошла ближе и молча подвинула к ней кружку с тёплой водой — травяной настой, который я заварила ещё утром. Она благодарно кивнула, и этот простой жест сделал меня почти счастливой.

Я подошла к столу, провела ладонью по его шершавой, залитой воском поверхности. Стол был грубо сколочен из досок, которые мы нашли в заброшенной сторожке на краю леса, — и я помнила тот день, когда мы вчетвером тащили их через степь, обливаясь потом. На столе всегда лежала скатерть — выцветшая, с вышитыми эльфийскими рунами, которые, как уверял Миранель, должны привлекать удачу. Я не знала, действуют ли они, но скатерть мне нравилась: синяя, с серебряными нитями, она напоминала мне вечернее небо над моим старым городом, тем, что остался на Земле. За год я так и не привыкла к тому, что его больше нет, но эта скатерть — маленький якорь, который не давал мне уплыть.

— Потомство, — тихо сказала я, обводя взглядом комнату. И сама удивилась, как спокойно прозвучал мой голос.

Грисс поднял на меня глаза — большие, тёмно-карие, почти чёрные, с вертикальным зрачком, который сузился, когда он вглядывался в моё лицо. В них светилось спокойное любопытство, без насмешки, и я почувствовала, что могу говорить дальше.

— Летопись, — пояснила я, кивнув в сторону лестницы. — «Никогда не сможет вырастить ни урожай, ни потомство». Я здесь всего год, но я уже заметила: мои волосы не секутся, кожа не сохнет, хотя мы едим впроголодь и спим на жёстких лавках. На Земле в мои тридцать пять я бы уже чувствовала спину после такой жизни. А здесь — ничего. Я старею медленнее. Может быть, поэтому они ошибаются. Или это не проклятие вовсе.

Арисса хмыкнула, отпивая настой, и её пальцы на мгновение замерли на горячей кружке.

— Ты слишком много читаешь, человечка, — сказала она беззлобно, и её голос, чуть более высокий, чем у Грисса, но всё же с хрипотцой, звучал тепло. — Книги делают людей уязвимыми. Они начинают искать смысл там, где есть только земля и ветер. Но ты здесь всего год. Подожди пять, и, может быть, ты перестанешь искать.

Я улыбнулась. Арисса была права — книги часто становились моим убежищем, особенно в первые месяцы, когда я просыпалась по ночам и не понимала, где нахожусь. Но за этот год я научилась не прятаться в них, а находить в словах опору. Я перевела взгляд на оленя, лежащего на широкой лавке возле двери. Его шкура была серой, с серебристым подшёрстком, и на шее виднелась глубокая рана, нанесённая копьём Грисса. Кровь уже начала темнеть, сворачиваться, и по комнате разливался горьковатый запах железа и влажной шерсти. В животе заурчало — голодно и требовательно. Я ещё не привыкла к этому чувству, к тому, что оно становится спутником почти каждый день.

— Сегодня я сделаю похлёбку с кореньями, — сказала я, подходя к очагу, и голос мой прозвучал увереннее, чем я ожидала. — У нас осталось немного сушёного лука и три горсти овсяной крупы. Этого хватит, чтобы растянуть мясо на три дня, если добавить болотной травы. Она горькая, но терпимая. Я уже пробовала её в прошлом месяце.

Грисс одобрительно качнул своей массивной головой и начал разделывать тушу. Его большие, с тремя суставами, пальцы двигались с удивительной лёгкостью — я залюбовалась на мгновение, как он умел сочетать грубую силу и почти ювелирную осторожность. Шкура отошла единым пластом, почти без звука, и я увидела розоватое, ещё тёплое мясо. Запах свежей крови ударил в ноздри, и я почувствовала, как рот наполняется слюной. Стыдливо отвернулась, чтобы никто не заметил, но Арисса тихо хмыкнула и подмигнула мне. Гномка видела всё, но никогда не осуждала.

Я взяла большой нож, подаренный мне эльфом, и начала резать лук. Лезвие было тонким, почти невесомым, и каждый раз, когда я брала его в руки, я чувствовала тепло — не физическое, а то странное чувство, будто Миранель оставил частичку своей души в этом металле. Лук пах резко, горько, и слёзы защипали глаза. Я не стала их вытирать. Пусть текут — это были слёзы не от слабости, а от той простой человеческой радости, что я могу делать привычное дело: резать, мешать, солить. За год это стало моим ритуалом, моей маленькой победой над бесплодной землёй.

— Где остальные? — спросила я, не оборачиваясь, чтобы голос не дрогнул.

— Миранель пошёл к роднику, — ответил Грисс, и его низкий голос разливался по комнате, как гул старого колокола. — Сказал, что хочет проверить, не отравили ли его дроу. Опять ему кажется, что в воде кислинка. Горгулья на крыше, как всегда. Говорит, что чует движение со стороны степи. А оборотень… — он пожал плечами, и я услышала, как хрустнули его суставы, словно сухие ветки. — Келл ушёл в лес ещё на рассвете. Сказал, что хочет побыть один. Может, к ночи вернётся.

Я кивнула, хотя он не мог меня видеть. Келл часто уходил, и я уже знала, что вопросы здесь неуместны. За год я поняла главное: каждый из нас носит в себе свой груз, и границы между нами существуют не для того, чтобы их нарушать, а чтобы уважать.

Арисса тихо запела — старую гномью песню о горах, что лежат под землёй, о золотых жилах и вечной темноте. Её голос был невысоким и чуть хриплым, но в нём чувствовалась такая глубокая нежность, что у меня сжалось горло. Я вспомнила, как в первый раз услышала эту песню — тогда я сидела в углу и плакала от тоски по дому. Теперь я слушала и ощущала, как тоска превращается в тихую, спокойную печаль, которая не давит, а просто присутствует рядом.

Грисс, закончив с разделкой, вытер руки о тряпицу и подошёл к очагу. Я почувствовала, как рядом со мной встала огромная тень — он нависал надо мной, но это не давило, а, наоборот, создавало ощущение защищённости, как если бы я стояла у подножия старого дуба в бурю. Он молча протянул мне горсть сухих трав — чабреца и дикого укропа, которые мы сушили ещё прошлым летом, до моего появления здесь, — и я с благодарностью приняла их, ощутив шершавую мягкость листьев на ладони. Пахло степью и солнцем.

— Пустые земли, — тихо сказала я, помешивая в горшке нарезанное мясо и коренья. Деревянная ложка скрежетала о чугунные стенки, пар поднимался к потолку, смешиваясь с запахом лука и трав. — Прокляты богами. Бесплодие… Но у нас есть очаг. Мы есть друг у друг. Есть книги, которые пахнут старым деревом. И я здесь всего год, но я уже чувствую, что это — не бесплодие. Это просто другая жизнь.

Грисс повернул ко мне голову, и я увидела улыбку на его широком, с выступающими скулами лице. Она была редкой, этой улыбкой, и оттого ценной, как первый подснежник среди вечной мерзлоты. Его тёмные глаза на мгновение потеплели, и он положил свою тяжёлую ладонь на моё плечо — легко, почти невесомо, чтобы не причинить боли. Я почувствовала, как от его кожи исходит сухое, живое тепло, и внутри меня разлилось что-то похожее на покой.

— Ты странная, человечка, — сказал он, и в его голосе не было ни насмешки, ни жалости, только ровное, как степной ветер, принятие. — Но я рад, что ты здесь. Даже если прошёл всего год.

Я опустила глаза в горшок, чтобы скрыть влагу на ресницах. За окном ветер гнал по степи сухую траву, и где-то далеко кричала ночная птица. Я не знала её имени, как не знала имён многих здешних существ. Но здесь, в маленьком доме, пахло мясом и луком, дымился очаг, и я чувствовала, как старые доски пола согреваются под ногами. Год — это мало. Но этого года хватило, чтобы понять: проклятие — это не земля. Проклятие — это одиночество. А у нас его не было.

Глава 2

Я смотрю на свои руки — они всё ещё помнят ту жизнь. Тонкие пальцы, которые когда-то перебирали бумаги, пробивали накладные, нажимали кнопки старого факса. На Земле меня звали Красавина Анна Валерьевна. Друзья называли меня Аннушкой — ласково, с той лёгкой снисходительностью, которую дарят только те, кто знает тебя ещё со студенческой скамьи. Родня… родни у меня не было. Родители погибли в автокатастрофе, когда мне исполнилось двадцать. Я помню тот день: серое утро, звонок из больницы, и потом — бесконечная, выбеленная тишина квартиры, которая вдруг стала слишком большой. Других родственников я не знала, и с тех пор слово «дом» для меня значило просто четыре стены, где можно переночевать.

Я жила в режиме «работа-дом-работа». Этот треугольник стал моей вселенной, и я не пыталась разорвать его. Дожив до тридцати пяти лет, я так и не встретила того мужчину, который пришёлся бы по сердцу. Были короткие романы — весенние, как лужи после дождя: ярко, но быстро высыхают. Были вечера в кафе, где я сидела напротив улыбчивых, но чужих лиц, и чувствовала, как между нами течёт пустота. Я перестала искать. Детей тоже не имелось. И потому, возвращаясь в пустую квартиру, я мысленно называла себя старой девой — без горечи, просто констатируя факт, как констатируют погоду за окном. И отдавалась вся работе, как отдаются привычному, понятному ритуалу.

Работала я обычным офисным клерком, «подай-принеси», в небольшой фирме, занимавшейся поставками канцтоваров в магазины города. Наш офис находился на третьем этаже старого здания, где лифт всегда пах машинным маслом и страхом. Я сидела в открытом пространстве, за столом, заваленном папками с накладными, и каждый день пересчитывала позиции: ручки, карандаши, бумага для принтеров, скрепки. Пахло офисной пылью, кофе из пластикового автомата и тем особенным, сухим теплом, которое исходит от копировальной техники. Мои коллеги — две женщины и мужчина, все старше меня, все с семьями, — иногда шутили, что я живу на работе. Я улыбалась и не спорила. Потому что дома меня ждал только старый, продавленный диван, выцветший плед, который помнил мамины руки, и стопка книг у кровати — те, что я начинала, но редко дочитывала.

Каждое утро я выходила из подъезда в одно и то же время, когда дворники ещё сметали прошлогоднюю листву. Запах мокрого асфальта, гул троллейбусов, торопливые лица прохожих — всё это было настолько привычным, что я перестала замечать. Я покупала кофе в ларьке у метро, брала горячий стаканчик, прижимала к ладоням, и пока ехала в переполненном вагоне, смотрела на отражение в темном стекле: женщина с убранными в небрежный пучок волосами, в простом пальто, с уставшим, но добрым лицом. Иногда я ловила себя на мысли, что эта женщина — не я. Что есть где-то другая Анна, которая путешествует, любит, смеётся без повода. Но мысли уходили, как уходит дым от остывшего кофе.

Два раза в месяц, по выходным, я встречалась с университетскими подругами, — Леной и Катей — уже семейными, с детьми, с бесконечными рассказами о мужьях, которые не выносят мусор, и о том, как сыновья наконец выучили таблицу умножения. Мы сидели в маленькой кондитерской на окраине города, я заказывала чёрный чай с лимоном, они — пирожные и латте. Я слушала их жалобы, внимательно, с искренним участием, и в то же время где-то внутри ощущала лёгкое, почти бесплотное облегчение: мне не приходилось беспокоиться о чужих носках, о школьных собраниях, о том, что ужин остыл. Моя жизнь была тихой, предсказуемой, и в этой предсказуемости была своя, почти забытая, красота.

А потом я возвращалась в свою двухкомнатную квартиру, доставшуюся от родителей. Квартира на пятом этаже хрущёвки, с узкой кухней, где на подоконнике всегда стояла герань — я поливала её, потому что мама любила цветы. В гостиной висели выцветшие обои в мелкий цветочек, и я не переклеивала их уже много лет. Каждый вечер я включала настольную лампу на стареньком письменном столе, садилась в кресло, поджимала ноги, и читала. Иногда — книги по истории, иногда — детективы, иногда просто листала журналы с рецептами, которые никогда не готовила. За окном шумел город, но в моей комнате было тихо. Только тикали часы на стене — мамины, с кукушкой, которая уже два года не вылетала, потому что я боялась её сломать окончательно.

Я засыпала под светом уличного фонаря, который пробивался сквозь неплотные шторы. В такие минуты я часто думала о том, что, наверное, есть какой-то другой путь. Что жизнь могла быть иной — громкой, запутанной, тёплой. Но эти мысли были похожи на дальний свет маяка: я видела его, но не знала, как плыть к нему. И потому я просто продолжала жить — тихо, аккуратно, стараясь не оставлять следов. Потому что в моём мире не было никого, кто бы их заметил.

А потом, однажды, возвращаясь вечером с работы, я оступилась. Это случилось на лестнице, ведущей к моему подъезду — ступенька, которую я перешагивала сотни раз, вдруг показалась выше, нога соскользнула, я взмахнула руками, и мир перевернулся. Помню резкий удар затылком о бетонный край, вспышку белого света, а затем — глухую, ватную тишину, в которой не было ни боли, ни холода, ни даже страха. Только чувство падения, бесконечное и мягкое, будто я проваливалась сквозь облака.

Я очнулась на траве. Не на асфальте, не на холодном бетоне — на траве, которая пахла иначе, чем та, что растёт у моего подъезда. В этом запахе было что-то пряное, почти сладкое, с примесью сухих степных трав и далёкой воды. Я лежала на спине, и надо мной раскинулось небо — не московское серое вечернее небо, а глубокое, фиолетово-синее, с россыпью таких ярких звёзд, что они казались живыми и дышащими. В ушах звенела тишина — не городской гул, не шум машин, а настоящая, первозданная тишина, которую нарушали только стрекот каких-то насекомых и шелест ветра в высокой, по пояс, траве.

Я лежала и смотрела в это чужое небо, чувствуя, как под пальцами перебираю мокрые от росы травинки. Рядом, в траве, валялись мои пакеты — два плотных полиэтиленовых пакета с продуктами, которые я купила в супермаркете за час до того, как упасть. Обычные продукты: буханка чёрного хлеба в целлофане, упаковка куриных бёдер, четыре яйца в пластиковом лотке, пакет гречневой крупы, банка томатной пасты, пара огурцов, пучок зелени, сыр в вакуумной упаковке, и пол-литра молока в тетрапаке. Всё это лежало в траве, влажное от росы, и светилось в звёздном свете какими-то нереально яркими, чуждыми этому миру красками.

Я медленно села, и голова закружилась. Не от удара — от того, что я не узнавала ничего вокруг. Впереди, в двадцати шагах, стоял дом. Невысокое, крытое тёмной черепицей строение из грубо тёсаного камня и тёмного дерева. Окна были маленькими, прямоугольными, и за ними горел тёплый, маслянистый свет — не электрический, а живой, колеблющийся. Дом казался одновременно и старым, и прочным, будто он стоял здесь столетиями и не собирался никуда уходить. У двери, приоткрытой, виднелась массивная дубовая створка, обитая полосами кованого железа.

Я не понимала, что случилось. Может быть, я умерла? Может быть, это посмертие? Но продукты — они были настоящими, я чувствовала их запах, когда потянулась к пакетам и неловко сжала их в руках. Хлеб был свежим, и тёплый аромат поднимался от него даже сквозь целлофан. Я сидела в траве, сжимая пакеты, и не могла пошевелиться.

Дверь дома скрипнула, и на пороге появилась фигура. Сначала я не разглядела — только высокий, широкий силуэт, который заслонил собой свет изнутри. Фигура шагнула вперёд, и я увидела его: огромный, зелёный, с массивными плечами и низким, выступающим лбом. Тролль. Я знала их по играм, по книгам, но здесь, наяву, он был таким большим, таким реальным, что у меня перехватило дыхание. Он смотрел на меня спокойно, без угрозы, и в его тёмных глазах отражался звёздный свет.

— Новая? — спросил он глухим, тягучим голосом, и я не могла вымолвить ни слова. Он не удивился моему появлению, не всплеснул руками. Просто спросил, как спрашивают о погоде.