Карцер: Академия Безмолвия

И так же внезапно, как начался, поток чужой эмоции иссяк.

Щупальце разжалось и отпрянуло. Силуэт качнулся назад, и Лира услышала — не услышала, почувствовала — низкий, вибрирующий гул, полный смятения. Он не ожидал слёз. Он не ожидал, что его прикосновение вызовет такую реакцию. Возможно — она догадалась об этом позже, — он вообще не знал, что его боль можно разделить, что ей можно истечь слезами, а не криком.

Лира медленно поднесла руку к лицу. На запястье, там, где тень держала её крепче всего, проступил новый шрам — длинный, тонкий, белый, как и предыдущие. Но этот был иным. Он не просто светился — он хранил тепло. Или не тепло даже, а отголосок той чужой, немыслимой тоски, что только что прошла сквозь неё и оставила метку.

— Ты… — прошептала она, и губы слушались плохо, будто онемели вместе с рукой. — Ты так долго был один.

Силуэт замер. Звёздная пыль в его воронке остановилась, сгустилась в плотный, сияющий шар, и в этом шаре Лира увидела что-то, чего не видела раньше. Очертания человеческого лица — размытые, искажённые, словно отражение в воде, потревоженной брошенным камнем. Высокий лоб. Тонкий нос. Губы, сложенные в долгий, бесконечно долгий беззвучный крик.

А потом шар рассыпался, и лицо исчезло.

Силуэт качнулся и отступил ещё дальше, почти к самой арке. Его тёмное тело колыхалось и шло рябью, словно он сам не знал, куда ему деться и как справиться с тем, что только что произошло.

Лира вытерла слёзы тыльной стороной ладони. Та всё ещё дрожала.

— Не бойся, — вычертила она в воздухе. — Я не уйду. Я тоже была одна.

Он не отвечал. Но и не исчезал. Просто висел у арки, колыша теневыми краями, и ждал — сам не зная чего.

А на её запястье, там, где минуту назад лежало щупальце, белый шрам медленно наливался серебристым светом. Первый мост. Первое слово. Первое разделённое чувство в этой бездне, где даже крик не находил ответа.

Лира прижала ладонь к груди, туда, где всё ещё ныло отголоском чужой тоски, и закрыла глаза. Ей нужно было отдышаться. Нужно было понять. Нужно было решить, что делать дальше.

Но одно она уже знала точно. Это существо — не враг. Не чудовище. Не демон из старых легенд, которыми пугали первокурсников в дортуаре.

Это был человек. Когда-то.

***

Слёзы высохли быстро. Здесь, в Карцере, влага испарялась стремительно, словно сама реальность вытягивала её из кожи, из глаз, из воздуха — жадно, не оставляя и следа. Лира провела ладонью по щеке, чувствуя, как соль стягивает кожу тонкой, невидимой коркой, и заставила себя выпрямиться.

Хватит. Эмоции — непозволительная роскошь, когда ты на дне мира. Она не могла позволить себе размякнуть сейчас, когда только-только забрезжила надежда на контакт.

Силуэт всё ещё висел у арки — сжавшийся, подрагивающий, словно ожидал, что она сейчас вскочит и убежит, или закричит на него, или сделает что-нибудь ещё, чего он привык ожидать от живых. Но Лира не убегала. Она сидела на вязком полу, скрестив ноги, и разглядывала свои руки с таким сосредоточенным видом, словно видела их впервые.

Три шрама. Первый — на ладони, у основания большого пальца, там, где она коснулась плиты с чужими царапинами. Второй — на внутренней стороне запястья, тонкий, как паутинка, оставленный его щупальцем. Третий, самый длинный и самый отчётливый, — на предплечье, там, где тень держала её крепче всего. Три белых линии, три метки Карцера.

И каждая из них что-то значила.

Лира прикоснулась к третьему шраму кончиком указательного пальца. Кожа под ним была гладкой и прохладной — ни воспаления, ни боли, ни следа недавнего прикосновения. Словно он зажил не минуты, а годы назад. Но внутри, под кожей, ещё теплился отголосок чужой тоски — слабый, почти неощутимый, как затихающий звон колокола.

— Мы можем говорить, — прошептала она одними губами.

Мысль была настолько ошеломляющей, что она не сразу осмелилась её принять. Говорить. Не голосом — голоса у неё не было, а у него не осталось. Но — прикосновением. Болью. Шрамом. Тем странным, невозможным способом, которым он только что влил в неё свою тоску, а она в ответ — свои слёзы. Это был обмен. Несовершенный, болезненный, опасный, — но обмен.

Лира подняла голову и посмотрела на силуэт.

— Покажи мне ещё что-нибудь, — вычертила она в воздухе. — Не боль. Что-нибудь другое.

Долгое мгновение ничего не происходило. Силуэт висел неподвижно, и звёздная пыль в его воронке-лице вращалась медленно, как вода в затягивающейся воронке. Лира ждала. Она училась ждать ещё там, наверху, в Академии, где каждое её слово — каждый жест, каждый тактильный знак — требовал от собеседника терпения. Здесь терпения требовалось ещё больше.

А потом он шевельнулся.

Щупальце — на этот раз не тонкое полупрозрачное, а более плотное, более тёмное, — отделилось от основного тела и поплыло к ней. Двигалось оно иначе, чем раньше: не рывками, не неуверенно, а плавно, почти текуче. Словно он что-то вспомнил. Словно с каждым прикосновением к ней его движения становились чуть более человеческими.

Щупальце остановилось у её плеча. Замерло там на несколько ударов сердца — Лира считала их, раз, два, три, — а затем легко, почти невесомо, скользнуло вниз по руке. Не обвивая, не сжимая, не оставляя шрамов. Просто — касаясь. Так, как проводят пальцами по воде, не нарушая её глади.

И в этом прикосновении не было ни боли, ни тоски, ни голода.

Тепло. Слабое, едва уловимое тепло, похожее на солнечный луч, пробившийся сквозь толщу облаков в пасмурный день. Оно не обжигало, не давило, не требовало ничего взамен. Оно просто было.

Лира затаила дыхание. Она не знала, может ли тень излучать тепло, — по всем законам магии, которые ей вдалбливали в Академии, не могла. Тень — это отсутствие света, отсутствие тепла, отсутствие жизни. Но то, что она чувствовала сейчас кожей, не было отсутствием. Это было присутствием. Робким, неуверенным, почти забытым — но присутствием.

— Ты учишься, — вычертила она. — Ты учишься не делать больно.

Силуэт не ответил. Но его щупальце задержалось на её локте, а затем скользнуло обратно вверх, к плечу, к шее, к щеке — и замерло там, подрагивая.

Лира прикрыла глаза. Она вдруг подумала, что если бы кто-нибудь сказал ей неделю назад — да что там, час назад, — что она будет сидеть на дне Карцера и позволять теневому существу касаться своего лица, она бы решила, что этот кто-то сошёл с ума. Но сейчас это казалось самым естественным, самым правильным, что она делала за долгое время.

Потому что в этом прикосновении было то, чего ей всегда не хватало наверху.

Понимание без слов.

Она подняла руку и осторожно — так же, как он, — коснулась его щупальца. Пальцы погрузились в холодную, податливую субстанцию, похожую на студень из тьмы. Тень обтекла её ладонь, как вода обтекает камень, и на миг Лира почувствовала ответное тепло — слабое, неровное, но всё-таки тепло.

— Я научу тебя, — прошептала она. — Я научу тебя моему языку. А ты научишь меня… — она замялась, не зная, как закончить, — …выживать здесь.

Силуэт дрогнул. Его щупальце отпрянуло на дюйм, и Лира испугалась, что снова спугнула его. Но вместо того чтобы отступить, он протянул к ней второе щупальце, и оно мягко, почти застенчиво коснулось её другой руки.

Два касания. Два моста. Два начала чего-то, чему ещё не было названия.

— Хорошо, — вычертила она, и пальцы слушались теперь лучше. — Давай попробуем говорить.

Она сложила ладони в простейший тактильный знак — «имя». Тот самый, который показывала раньше. Палец чертит в воздухе линию, обозначающую связь между людьми, затем прижимается к груди. «Кто ты?» — в одном движении.

А потом она сделала то, чего не делала никогда прежде. Она прижала свою ладонь — ту, что ещё хранила тепло его прикосновения, — к его теневой груди, туда, где угадывалось ритмичное, бледное мерцание.

— Имя, — показала она одними губами. — Твоё имя.

Силуэт замер. Звёздная пыль в его воронке остановилась, сгустилась в плотный шар, и в этом шаре снова проступили очертания лица — размытые, зыбкие, но уже чуть более различимые, чем в прошлый раз. Лира видела их всего мгновение, но успела заметить две детали: высокий лоб и глубоко посаженные глаза, в которых тлело что-то древнее и мучительно знакомое.

А потом из глубины воронки, из самого сердца звёздной пыли, вырвался звук.

Не крик. Не вой. Звук — хриплый, низкий, почти неслышимый. Скорее выдох, чем голос. Но он имел форму. Он имел ритм. Он имел смысл.

— Во…

Лира замерла. Сердце пропустило удар.

— Ещё, — вычертила она с отчаянной надеждой. — Пожалуйста. Ещё.

Но звук исчез так же внезапно, как появился. Очертания лица в воронке рассыпались, звёздная пыль снова закружилась хаотичным вихрем, и силуэт отдёрнулся — резко, почти испуганно, словно обжёгся о собственную попытку заговорить.

Однако Лира уже услышала. Вернее — почувствовала. Один слог. Первый. Начало.

А значит, у него было имя.

Она не стала настаивать. Вместо этого она прижала ладонь к собственной груди, к тому месту, где всё ещё пульсировал крохотный огонёк магии, и вычертила в воздухе свой ответ — медленно и тщательно, чтобы он успел разглядеть каждое движение:

— Я подожду.

***

Лира не знала, сколько прошло времени. В Карцере время не текло — оно сворачивалось в петли, застревало в паутине вибраций, растягивалось и сжималось без всякой логики. Иногда ей казалось, что с момента падения миновали часы; иногда — что она сидит здесь уже несколько дней, а то и недель. Единственным ориентиром служила усталость — тяжёлая, свинцовая, наваливающаяся на плечи всё сильнее с каждым вдохом.

Но сейчас она не могла позволить себе отдых. Только не теперь, когда между ними забрезжило нечто похожее на понимание.

Силуэт по-прежнему висел у арки, но уже не подрагивал, не сжимался, не пытался отступить в спасительную тьму. Он ждал — терпеливо, как умеют ждать только те, кто провёл в одиночестве вечность. Его щупальца, оба, всё ещё касались её рук — одно лежало на левом запястье, второе обвивало правую ладонь, — и от них больше не исходило ни холода, ни тоски. Только слабое, едва уловимое тепло, похожее на дыхание спящего.

Лира глубоко вдохнула разреженный, металлический воздух и приняла решение.

— Мы не можем говорить, — вычертила она в воздухе, и пальцы задвигались быстро, чётко, словно она вела урок в классе, а не сидела на дне бездны. — Но мы можем касаться. Прикосновение — это слово. Шрам — это фраза. Понимаешь?

Силуэт не ответил. Но его щупальца чуть дрогнули, и Лира восприняла эту дрожь как знак внимания.

Она высвободила правую руку — медленно, осторожно, чтобы не спугнуть его, — и положила ладонь на собственное левое предплечье, туда, где белел третий шрам, самый длинный. Кончик указательного пальца упёрся в верхний край рубца, провёл по нему вниз, до запястья, и замер.

— Вот. Это — твоя тоска. Ты дал её мне. Я её почувствовала.

Затем она перенесла ладонь на его щупальце — то самое, что только что обвивало её запястье. Прикоснулась легко, едва ощутимо, и провела пальцем по его тёмной, слоистой поверхности. Под кожей тени что-то дрогнуло — не боль, не страх, а скорее удивление.

— А вот это — моё тепло. Я даю его тебе. Ты чувствуешь?

Долгое, очень долгое мгновение ничего не происходило. А затем щупальце под её ладонью потеплело — на самую малость, на какую-то долю градуса. Но Лира почувствовала это. И он — почувствовал тоже, потому что звёздная пыль в его воронке-лице замедлила свой бег и начала складываться в тот самый рисунок, который она уже видела раньше, — её собственный знак «живое».

— Хорошо, — выдохнула она. — Очень хорошо. А теперь сложнее.

Лира подняла обе руки и медленно, старательно, как для самого тупого первокурсника, сложила пальцами знак «мир». Две раскрытые ладони, скрещённые запястьями, с расставленными пальцами. Простейший жест, которому учат на первом же уроке тактильной магии.

— Повтори.

Щупальца заколебались. Они не были созданы для таких движений — слишком тонкие, слишком текучие, слишком чуждые всякой геометрии. Но он попытался. Сперва одно щупальце поползло вверх и изогнулось под немыслимым углом; второе последовало за ним, путаясь и расползаясь по краям. Вместо знака «мир» получилось нечто бесформенное, больше похожее на клубок дыма.

Но он попытался.

Лира улыбнулась — на этот раз не кривовато, не через силу, а по-настоящему, тепло, широко. И, спохватившись, что он не понимает мимики, добавила тактильный знак «хорошо».

— Ещё раз. Медленнее.

Они провели за этим занятием целую вечность — или, может быть, несколько минут. В Карцере время по-прежнему не желало течь по прямой. Лира показывала простейшие знаки — «мир», «я», «ты», «живое», «опасность», «безопасно», — а силуэт пытался их повторять. Получалось плохо. Его щупальца разъезжались, теряли форму, путались друг в друге, иной раз сжимались до тонких нитей, иной раз растекались в бесформенную лужицу тени. Но с каждой попыткой — с каждой неудачей — движения становились чуть более осмысленными, а очертания — чуть более чёткими.

Он учился. С той же яростной, отчаянной настойчивостью, с какой она когда-то училась плести беззвучные заклинания, — зная, что другого способа говорить с миром у неё не будет никогда.

И вот, после очередной попытки — кажется, они пробовали знак «имя», — его щупальца вдруг сложились в почти правильную фигуру. Кривоватую, дрожащую по краям, но узнаваемую. Ладонь к сердцу, затем раскрыть к собеседнику. «Мир тебе».

Лира замерла. Сердце снова пропустило удар — или даже два.

— Ты сделал это, — прошептала она. — Ты сделал.

И в ответ — она не поверила своим глазам — он повторил жест снова. Быстрее. Увереннее. Словно мышечная память, дремавшая в нём веками, наконец проснулась и вспомнила, что когда-то — давным-давно — он тоже был человеком и тоже умел говорить руками.

Лира прижала ладони к груди. Три шрама на её левой руке слабо мерцали в темноте, и каждый из них теперь значил больше, чем просто метку. Первый — «я здесь». Второй — «ты здесь». Третий — «мы можем говорить».

— Я Лира, — вычертила она в воздухе, и пальцы сами собой сложились в привычный, отработанный за годы узор. А затем она указала на него: — Ты — ?

Силуэт замер. Щупальца его дрогнули и опустились. Звёздная пыль в воронке закружилась быстрее, и Лира увидела, как внутри неё снова проступают очертания лица — такие же размытые, как раньше, но теперь она видела их чуть дольше. Высокий лоб, о котором она уже знала. Глубоко посаженные глаза, полные древней, невыплаканной муки. И рот — приоткрытый, словно он силился что-то произнести.

А затем из глубины воронки, из самого сердца звёздной пыли, вырвался звук. Громче, чем в прошлый раз. Длиннее. Он не был криком — нет, он был почти голосом, низким и хриплым, как у человека, который слишком долго молчал и разучился управлять связками.

— Во-о-о… кс-с-с…

Лира затаила дыхание.

— Вокс? — прошептала она одними губами.

Силуэт качнулся. Звёздная пыль в его воронке вспыхнула ярче, и по тёмному телу пробежала дрожь — узнавания? облегчения? Она не знала. Но она увидела, как его щупальца снова сложились в знак «мир», а затем — медленно, неуклюже — в знак «имя».

— Вокс, — вычертила она в воздухе, и пальцы задрожали от волнения. — Твоё имя — Вокс.

Слово было странным. В Академии «вокс» означало «голос» на древнем наречии Сирен — она помнила это из учебников по истории магии. Голос. Имя, которое носило существо, лишённое голоса. Или не лишённое, а потерявшее его, как теряют монету, оброненную в глубокий колодец, — не навсегда, а до тех пор, пока кто-нибудь не спустится на дно и не найдёт.

— Вокс, — повторила она, и на этот раз жест вышел особенно чётким.

Силуэт — Вокс — медленно наклонил голову-воронку. То ли соглашаясь. То ли вспоминая. То ли принимая давно забытое имя обратно, как принимают старую, потрёпанную мантию, которая когда-то была впору, а теперь болтается на исхудавших плечах.

А потом он сделал то, чего Лира не ожидала. Он протянул щупальце — не к ней, а к собственной груди, туда, где пульсировало бледное, неровное мерцание, и коснулся этого места с той же осторожностью, с какой прежде касался её лица. А затем провёл щупальцем от своей груди к ней — медленно, словно чертя невидимую линию в пространстве между ними.

«Ты дала мне имя. Я даю тебе… что?»

Лира поняла его без слов. Она подняла руку и коснулась того места на его груди, где только что лежало его щупальце. Холод обжёг пальцы, но она не отдёрнула руки. Вместо этого она прижала ладонь крепче и зажмурилась, сосредотачиваясь на ощущениях.

Там, под слоями тени, билось сердце. Или то, что от него осталось, — медленное, неровное, почти затухающее, но всё ещё живое. И в его биении Лира услышала — не ушами, а тем внутренним слухом, что пробудился в ней после падения, — второе слово. Не «Вокс». Что-то другое. Что-то более древнее, личное, сокровенное.

Люциан.

Она не знала, откуда взялось это знание. Может быть, он передал его ей через прикосновение — так же, как раньше передал тоску. Может быть, она сама догадалась — по тому, как звёздная пыль в его воронке складывалась в очертания лица, по тому, как дрожали его щупальца, когда он пытался произнести своё имя.

— Люциан, — прошептала она одними губами. — Тебя звали Люциан. А теперь — Вокс. И то, и другое — твоё

Он не ответил. Но щупальца его обмякли, расслабились, и теневое тело на миг перестало колыхаться, застыло в полной неподвижности — словно он впервые за много веков позволил себе просто быть. Не кричать. Не защищаться. Не искать. Просто быть.

Лира медленно убрала ладонь с его груди и опустилась обратно на вязкий пол. Усталость, которую она сдерживала усилием воли, навалилась разом — тяжёлая, как могильная плита. Она зевнула и почувствовала, как веки наливаются свинцом.

— Мне нужно поспать, — вычертила она. — Ты… ты можешь постеречь? Пока я сплю?

Вокс помедлил. Затем его щупальца медленно, почти торжественно сложились в знак «безопасно». Он выплыл вперёд, завис над ней — не угрожающе, а скорее защитно, — и его тёмное тело раздалось вширь, образуя что-то вроде полога. Купола. Убежища.

Лира свернулась калачиком на вязком, но странно уютном полу и закрыла глаза. Три шрама на её левой руке мягко мерцали в темноте. И где-то над ней, в колышущейся тьме, Вокс — Люциан, бывший человек, бывший крик, — держал безмолвную стражу.

Она заснула быстрее, чем ожидала. И впервые за долгое время — без сновидений.

Глава 4. Имена, потерянные во тьме

Лира проснулась от прикосновения.

Не от холода — хотя холод в Карцере никуда не девался, он просто стал привычным, как старая, заношенная одежда, которую перестаёшь замечать. И не от вибрации — хотя пол под ней пульсировал всё так же ровно, словно огромное спящее сердце. Её разбудило прикосновение щупальца к плечу — лёгкое, почти невесомое, каким будят близкого человека, не желая напугать.

Она открыла глаза. Тьма никуда не делась, но теперь она казалась не такой густой — или, может быть, зрение привыкло. В нескольких дюймах над ней нависал знакомый силуэт, слоистый и колышущийся, и в его воронке-лице медленно вращалась звёздная пыль.

— Вокс, — вычертила она в воздухе, ещё не до конца стряхнув сон. — Ты здесь.

Он не ответил — он не умел отвечать словами. Но щупальце, лежавшее на её плече, чуть потеплело, и Лира приняла это как «да».

Она села, растирая затёкшую шею. Мышцы ныли — вязкий пол был не слишком-то удобной постелью, — но усталость отступила, а вместе с ней вернулась способность думать. И первый же вопрос, который занимал её перед сном, снова всплыл в сознании, как поплавок из тёмной воды.

Имя.

— Я знаю, что тебя зовут Вокс, — начала она медленно, и пальцы чертили знаки так старательно, словно от этого зависела её жизнь. — Но это не всё. Я чувствовала. Там, — она прикоснулась к собственной груди, — было ещё что-то. Люциан. Это ведь тоже ты, правда?

Силуэт замер. Его теневое тело перестало колыхаться и сжалось, словно он пытался удержать внутри что-то рвущееся наружу. Звёздная пыль в воронке-лице ускорила свой бег, и в глубине её проступили уже знакомые очертания — высокий лоб, глубоко посаженные глаза, приоткрытый в беззвучном усилии рот.

А потом из воронки вырвался звук.

На этот раз он был громче — почти голос, только сломанный, искажённый, как песня, проигрываемая на расстроенном инструменте. Он начался с низкого, грудного гула, перешёл в хрип, сорвался на шипение и рассыпался каскадом резких, режущих обертонов, похожих на осколки стекла.

Лира не слышала его в привычном смысле — она чувствовала. Каждый обертон впивался в кожу микроскопической иглой, оставляя не шрамы даже, а крохотные, быстро гаснущие точки боли. Она стиснула зубы и не шевельнулась.

— Лю-у… — прорвалось сквозь шум. — Лю-ци…

И снова — каскад осколков. Слово рассыпалось, не успев родиться, и Вокс дёрнулся всем телом, точно от удара. Его щупальца втянулись в основную массу тени, воронка-лицо сжалась до узкой щели, и на долгое мгновение он превратился в бесформенное, дрожащее облако тьмы — почти такое же, каким она увидела его в первый раз.

Лира поняла.

Он не мог произнести собственное имя. Что-то — может быть, сама природа Карцера, может быть, древнее проклятие, может быть, просто слишком долгое одиночество — сломало его голос так основательно, что каждое слово давалось ценой немыслимых усилий и рассыпалось на полпути.

— Не надо, — быстро вычертила она в воздухе. — Не заставляй себя. Я поняла.

Она подалась вперёд и, не думая больше о холоде, о боли, о возможной опасности, прижала ладонь к тому месту, где у него должно было находиться лицо. Пальцы погрузились в холодную, слоистую тьму, и мгновенно онемели, но она не отдёрнула руки.

— Я поняла, — повторила она. — Люциан. Это твоё первое имя. Вокс — твоё второе имя. Оба — твои. Оба — настоящие.

Тьма под её ладонью дрогнула. Медленно, неуверенно щупальца снова отделились от основного тела и потянулись к ней — не чтобы удержать или ранить, а чтобы коснуться. Одно легло на её запястье, второе — на плечо, третье — на щёку, и каждое вибрировало в своём ритме, словно он пытался сказать ей что-то сразу несколькими голосами.

Лира не двигалась. Она сидела, прижимая ладонь к его лицу-воронке, и чувствовала, как холод постепенно отступает, сменяясь тем же слабым, неровным теплом, которое она ощущала раньше. Он не мог говорить. Но он учился — с каждой минутой, с каждым прикосновением, с каждым жестом, который они делили на двоих.

— Я научу тебя, — прошептала она. — Не торопись. У нас есть время.

А потом она медленно убрала ладонь и вычертила в воздухе вопрос, который вертелся в её голове с того самого момента, как она узнала его имя:

— Сколько ты здесь? Сколько времени прошло с тех пор, как ты упал?

Вокс замер. Звёздная пыль в его воронке остановилась, и по тёмному телу пробежала та самая дрожь, которую Лира уже научилась распознавать как признак трудного воспоминания. А затем его щупальца сложились в ответ — не словами, не жестами, а рисунком. Он вычертил в воздухе знак, которого Лира никогда не видела раньше: круг, перечёркнутый многими, многими линиями. Так много линий, что круг почти исчезал под ними.

Века. Или тысячелетия. Или просто «слишком долго».

Лира сглотнула. У неё пересохло в горле — не от холода, не от усталости, а от внезапного, острого осознания. Он был здесь дольше, чем существует Академия. Дольше, чем живут самые старые книги в библиотеке. Дольше, чем вообще можно было вообразить.

И он всё ещё был здесь. Всё ещё помнил своё имя. Всё ещё пытался говорить.

— Ты… — она не договорила. Слова кончились — даже тактильные. Вместо них Лира просто придвинулась ближе и положила ладонь на его теневое плечо, туда, где угадывались очертания, смутно напоминавшие человеческую фигуру.

Вокс не отстранился. Его щупальца медленно, почти застенчиво обвились вокруг её запястья и замерли там, подрагивая, как натянутые струны. И в этом молчаливом, неподвижном касании было больше слов, чем во всех речах, которые Лира когда-либо читала по чужим губам.