Пансионат "Вечный Покой" с видом на Апокалипсис

— И что же? — Гортензия прищурилась, и в её глазах мелькнул опасный, демонический огонёк, но на этот раз он был не злым, а скорее профессионально-заинтересованным.

— Эмоцию, — сказала Аня. — Чистую, настоящую, свежую эмоцию. Не слёзы. Не жалобы. Не вой. А кое-что другое. Кое-что более... редкое.

Она сделала паузу, вспоминая свой опыт. Что она чувствовала прямо сейчас, в эту минуту, стоя перед этим суккубом в бигуди? Она чувствовала раздражение. Глубокое, искреннее, переполняющее раздражение на всю эту дурацкую ситуацию, на мандариновую корку, на садового гнома, на холодный линолеум, на отсутствие второго тапка. Но не только это. Ещё она чувствовала раздражение на своего бывшего начальника, Сергея Валерьевича, который вечно занижал ей премию и требовал невозможного. Да, точно.

Она сконцентрировалась на этом чувстве. Вспомнила лицо начальника, его лысину, его потные ладони, его галстук с пятном от супа, его манеру говорить. И раздражение всколыхнулось в ней с новой силой.

И тут произошло нечто невероятное. Прямо в её ладони, словно из ниоткуда, начал формироваться сгусток света. Он был размером с небольшое яблоко, пульсировал и переливался яркими, ядовито-зелёными и фиолетовыми оттенками. Он был тёплым на ощупь и слегка покалывал пальцы, как статическое электричество.

Гортензия уставилась на этот сгусток так, словно увидела нечто невероятное. Её крылья, заколотые в пучок, дёрнулись, вырвав пару шпилек и скрепок.

— Что это? — выдохнула она. — Это же...

— Чистое, концентрированное раздражение на начальника, — гордо объявила Аня. — Свежее. Без примесей. Никаких слёз. Никаких жалоб на судьбу. Только профессиональный гнев менеджера, которому в четвёртый раз за неделю урезали премию за невыполнение плана, который невозможно выполнить.

Гортензия протянула руку с идеальным алым маникюром и осторожно, почти благоговейно, коснулась сгустка. Он перетёк на её ладонь, запульсировал ярче и начал впитываться в кожу. Лицо суккуба на мгновение озарилось выражением чистого, незамутнённого удовольствия.

— Это... бесподобно, — прошептала она. — Как давно я не пробовала ничего подобного. Никаких соплей. Никакой депрессии. Только чистый, концентрированный гнев на некомпетентное руководство. Это как изысканное вино. С нотками безысходности и долгим послевкусием карьерного тупика. Откуда это у вас?

— Я — менеджер по продажам, — просто ответила Аня. — Или была им. До недавнего времени. У меня этого добра на десять жизней вперёд.

Гортензия смотрела на неё уже совсем по-другому. С интересом. С уважением. Даже с какой-то хищной симпатией.

— И что вы хотите за этот... деликатес? — спросила она, и её голос стал почти мурлыкающим. — Внеочередное обслуживание? Ускоренное рассмотрение дела? Дополнительный талон на питание?

— Просто посмотрите моё дело, — сказала Аня. — Скажите, в чём проблема, и по возможности — направьте меня туда, куда нужно. Но желательно быстро. У меня там, на Земле, кастрюля с гречкой невыключенная. Я серьёзно. Это меня беспокоит.

Гортензия усмехнулась — впервые за всё время, и усмешка эта была почти человеческой.

— Гречка... — протянула она. — Давненько у нас не было таких запросов. Обычно просят вернуть обратно из-за незаконченных дел государственной важности: спасти мир, дописать роман, отомстить врагу. А тут — гречка. Ладно. Будь по-вашему.

Она повернулась к невидимому интерфейсу, спрятанному где-то за стойкой. Её пальцы с алым маникюром забегали по воздуху, нажимая на невидимые кнопки и перелистывая невидимые страницы. В воздухе перед ней начали появляться и исчезать строки, светящиеся голубоватым светом.

— Смородина... Смородина... Анна Игоревна... — бормотала она. — Дата смерти... причина... ага, вот оно. Дело номер 372891. Интересно. Очень интересно.

Она нахмурилась.

— В чём дело? — спросила Аня, чувствуя, как холодок бежит по спине, хотя, казалось бы, куда уж холоднее.

— Ваш Сценарий, — произнесла Гортензия, и её голос потерял мурлыкающие нотки, став сухим и официальным. — Он повреждён. Файл судьбы «Смородина Анна Игоревна» имеет критическую ошибку. Не подлежит восстановлению в обычном порядке. Уровень приоритета ошибки: низкий.

— Что это значит?

— Это значит, что вас не должны были так быстро обрабатывать. С такими ошибками души обычно стоят в очереди веками, пока Свыше не придёт запрос и не назначат специальную комиссию по пересмотру. Но, учитывая ваш... э-э-э... уникальный эмоциональный потенциал... — она покосилась на руку, в которую только что впитался сгусток раздражения, — ... и чувство глубокого, непреходящего раздражения, которое вы мне предоставили, я могу пойти навстречу.

— Куда вы меня направите?

— В карантинный пансионат, — ответила Гортензия, и её лицо на мгновение стало непроницаемым. — «Вечный Покой». D-район 37. Это место для душ, чьи Сценарии требуют уточнения, доработки или полной замены. Там вы будете находиться до тех пор, пока не будет принято окончательное решение о вашей дальнейшей судьбе. Питание трёхразовое. Процедуры. Терапия. В общем, санаторий.

— Санаторий? — переспросила Аня. — Какой санаторий? Я здорова! Я умерла, но я здорова!

— Это формальность, — отмахнулась Гортензия. — Не переживайте. Место тихое, спокойное. Вам понравится. А теперь, если позволите...

Она подняла руку, и мир вокруг Ани начал сворачиваться.

Это было самое странное ощущение в её жизни. И в смерти. Пространство вокруг сжималось, скручивалось, закручивалось в гигантскую воронку, наполненную белым светом и разноцветными искрами. Очередь, сэр Аластер, Дэн, бесконечный линолеум — всё это отдалялось, становилось плоским, двухмерным, а потом и вовсе исчезло, превратившись в размытое пятно где-то на периферии зрения.

— Передайте моей лошади, что я её любил! — донёсся до неё скорбный, полный трагизма возглас сэра Аластера.

— И мой альбом! Пусть выпустят посмертно! — подхватил Дэн. — И не забудьте про лайнер-ноты, они очень важны!

А потом всё стихло. Осталась только воронка. И темнота впереди.

И в этой темноте, прямо над ухом, раздался другой голос. Этот голос был не механическим. Он был живым, низким, обволакивающим. В нём слышались нотки превосходства, холода и какого-то странного, неестественного голода. Он не угрожал. Он констатировал факт. Так говорит оценщик, рассматривающий редкий антиквариат и уже прикидывающий его рыночную стоимость.

— Свежая партия... — произнёс голос, и каждое слово падало в сознание Ани, как камень в тёмную воду, оставляя после себя круги тревоги. — Отлично. Просто отлично. Уровень эмоционального потенциала — девяносто девятый процентиль. Почти максимум. Грэг будет очень, очень доволен.

Воронка сомкнулась, и всё поглотила тьма.

Где-то далеко-далеко, уже за пределами слышимости, раздался звук штампа, с хрустом вбиваемого в бумагу. Звук окончательного, бесповоротного решения. Звук закрытого дела.

Анна Игоревна Смородина, бывший менеджер по продажам окон ПВХ, перестала существовать в качестве свободной души.

Для неё начинался новый этап.

Санаторий «Вечный Покой». Палата № 13 (разумеется). Койко-место с видом на Апокалипсис и без возможности вернуть путёвку.

Глава 2: «Добро пожаловать, или Вам у нас понравится»

Реальность вернулась к Ане самым бесцеремонным образом — её буквально выплюнуло из пространственного перехода, как косточку из перезрелой вишни. Секунду назад она была сгустком сознания, летящим сквозь бесконечную воронку, а теперь — снова обрела тело, тяжесть, способность чувствовать. И первое, что она почувствовала, был холод. Каменный, древний, пробирающий до самых костей холод, идущий не от сквозняка, а от самого пола, на котором она лежала.

Аня открыла глаза и обнаружила, что её левая щека прижимается к мозаичному полу. Пол был выложен из тёмного и светлого камня, который складывался в причудливую картину — какую-то сложную, многофигурную композицию, напоминающую батальные полотна старых мастеров, но с одним странным отличием: все фигуры на этой мозаике застыли в позах крайнего, предельного отчаяния. Не героического пафоса, а самого обычного, бытового, заземлённого ужаса.

Аня приподнялась на локтях и пригляделась. Ближайший к ней фрагмент мозаики изображал человека, бегущего за уходящим поездом. Поезд уже почти скрылся за краем плитки, а человек застыл с выпученными глазами и чемоданом, из которого вываливались вещи. Лицо его выражало такую чистую, незамутнённую панику, что у Ани свело живот от сочувствия. Она сама не раз опаздывала на электричку и знала это чувство слишком хорошо. Чуть дальше был изображён офисный клерк, сгорбившийся над бесконечной кипой бумаг, и выражение его лица не оставляло сомнений: он только что понял, что годовой отчёт, который он сдавал, содержит ошибку, и теперь ему придётся переделывать всё с самого начала. На следующей плитке бедолага блуждал по незнакомому городу с выражением мучительной потребности на лице, ищущий туалет — и, судя по его позе, безуспешно.

«Прекрасно, — подумала Аня, всё ещё стоя на четвереньках. — Пол в этом месте выложен сценами из моих ночных кошмаров. Очень обнадёживает. Наверное, где-то здесь есть и сцена "забыла выключить утюг", и "пришла на совещание в разных туфлях"».

Она кое-как поднялась, поправила съехавшую набок тапку-зайца на правой ноге и ощупала себя. Всё было на месте: треники с начёсом, растянутая футболка с Микки Маусом (пятно от кофе никуда не делось), старая кофта, босая левая ступня. Смерть ничего не изменила в её гардеробе. Гардероб, казалось, пережил её упрямство. И упрямо перешёл в загробную жизнь вместе с ней.

Аня выпрямилась во весь рост и, наконец, огляделась. И замерла.

Она стояла в фойе. Но это было не просто фойе. Это была архитектурная симфония безумия, написанная в тональности «вечность и сырость».

Огромный холл, размерами напоминающий вокзал, уходил вверх, в туманную высь, где не было потолка — только сгущающийся, клубящийся сумрак, подсвеченный нездоровым, зеленоватым свечением, которое, казалось, исходило отовсюду и ниоткуда одновременно. Этот свет был неприятным, липким, словно его испускали сами стены, пропитанные вековой тоской. Вдоль стен, уходя в этот невозможный, бесконечный потолок, тянулись колонны из чёрного мрамора с белыми прожилками. Колонны были массивными, внушительными, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно: они ничего не держали. Они просто стояли, как декорация в плохом театре, создавая иллюзию величия и монументальности.

С потолка свисала гигантская хрустальная люстра. Аня задрала голову, разглядывая её, и испытала новый прилив сюрреалистического ужаса. Вместо свечей или лампочек в этой люстре плавали светящиеся мутные сферы, размером с кулак каждая. Они медленно, лениво вращались вокруг своей оси, и от их движения исходил низкий, тоскливый гул, от которого сводило зубы. Сферы были не просто источниками света — они, казалось, были живыми. И они страдали. Гул был их коллективным стоном.

Но пол... пол был отдельной песней. Аня уже успела оценить его художественное содержание, но теперь она заметила и другое: пол был тёплым. Не просто не холодным, а именно тёплым. Местами даже горячим. Как если бы под ним проходили трубы отопления, но работали они неравномерно, создавая причудливый температурный лабиринт. Одно из пятен на мозаике, изображавшее, кажется, человека, забывшего пароль от рабочей почты, было особенно горячим. Аня машинально наступила на него босой ногой и тут же отдёрнула — не потому, что обожглась, а потому, что пятно... вздохнуло. Она готова была поклясться, что мозаика под её пяткой едва заметно шевельнулась и издала тихий, печальный звук, похожий на выдох.

«Антисанитария, — машинально отметила она про себя. — И психосоматические полы. Отлично. Просто блеск».

Её внутренний монолог, впрочем, был значительно менее спокойным, чем она пыталась себе внушить.

«Так, Смородина. Соберись. Ты уже умерла — это раз. Ты стояла в очереди к суккубу в бигуди — это два. Тебя засосало в межпространственную воронку — это три. Теперь ты в санатории для бракованных душ. Это четыре. Ситуация — хуже некуда. Но ты же менеджер. Ты умеешь решать проблемы. Давай, включай голову. Что делают менеджеры, когда приходят на новое место? Правильно. Осматриваются. Оценивают обстановку. Ищут ресепшен».

Она сделала глубокий вдох. Воздух в фойе пах старыми, слежавшимися книгами, сырой штукатуркой и чем-то ещё, что Аня не смогла сразу идентифицировать. Чем-то сладковатым и химическим, как запах лекарства, которое просрочилось лет сто назад. Пахло так, словно здесь вечность лечили от мигрени и не очень успешно.

В центре холла, прямо под люстрой с тоскливыми сферами, стояла громоздкая конторка из тёмного, почти чёрного дерева. Она напоминала стойку регистрации в старом отеле, где ещё хранят ключи на крючках и пишут в журналах чернилами. За конторкой, на которую Аня возлагала все свои надежды как на потенциальный источник информации и второй тапок, никто не стоял. Там стоял... скелет.

Да, скелет. Самый настоящий, без всяких там иллюзий и маскировки. На нём была униформа — тёмно-бордовая ливрея с золотыми пуговицами и галунами, какие носила прислуга в викторианских особняках, и крошечная фуражка, лихо заломленная набекрень черепа. Костяные пальцы сосредоточенно и, судя по всему, безуспешно пытались починить степлер, который лежал перед ним на конторке. Степлер был старым, железным, покрытым царапинами и с натугой выплёвывал скрепки. Каждая скрепка, которую скелет пытался вставить в нужный паз, с хрустом вылетала и попадала ему прямо в лоб. Или в череп. Раздавался дребезжащий звук — словно кто-то уронил игральную кость в пустую кастрюлю — и скелет издавал тихий, печальный, шелестящий вздох, больше похожий на скрип несмазаных суставов.

— Кхм, — деликатно кашлянула Аня, подходя ближе. — Простите...

Скелет поднял на неё взгляд. Вернее, пустые глазницы, в глубине которых, тем не менее, теплились две крошечные, тусклые оранжевые искорки, исполненные такой вековой, невыразимой усталости, что Ане тут же стало его жалко. Даже больше, чем себя.

— Добро пожаловать, — произнёс скелет замогильным, дребезжащим голосом, который, казалось, состоял из шёпота старых газет и скрипа половиц. — В санаторий «Вечный Покой». Ваша путёвка? Ваш талон? Ваше направление?

— У меня нет ничего, — честно ответила Аня. — Меня просто... э-э-э... выплюнуло сюда. Из воронки. Мне бы сориентироваться. И, если можно, стаканчик воды. Или хотя бы тапок. У меня только один тапок. Видите? — она для убедительности продемонстрировала босую ногу.

Скелет опустил взгляд, оглядел её левую ступню с остатками лака «кофейный мусс», потом правую — с заячьей мордочкой, и снова вздохнул. На этот раз вздох был настолько глубоким и трагическим, что его грудная клетка, обтянутая ливреей, жалобно скрипнула.

— Тапок, — повторил он, словно пробуя это слово на вкус. — Тапок. У меня есть степлер. Но он сломан. Всё ломается. Всё. Даже смерть. Особенно смерть. — Он снова щёлкнул степлером, и скрепка, кувыркаясь, пролетела мимо его черепа и упала на мозаичный пол, изображавший, как теперь заметила Аня, женщину, безуспешно пытающуюся дозвониться в службу поддержки.

«Понятно, — подумала Аня. — Местный персонал страдает от профессионального выгорания. Даже после смерти. Особенно после смерти».

Она уже собиралась задать следующий, более насущный вопрос (а именно — где здесь выдают вторые тапки и можно ли это сделать в кредит), когда воздух вокруг неё начал меняться. Стало холоднее. Гораздо холоднее. Не физически — температура в холле и так была не курортной — а как-то иначе. Холод пришёл изнутри, словно кто-то открыл дверь в её собственной душе и впустил сквозняк.

Скелет-портье, стоящий за конторкой, внезапно выпрямился, насколько это вообще было возможно для существа, лишённого позвоночника в прямом смысле слова, и замер. Искорки в его глазницах потускнели и сжались до размеров булавочной головки. Он явно испугался. И это испугало Аню ещё больше.

Из тени ближайшей колонны — той самой, что ничего не держала и уходила в туманную бесконечность — начало просачиваться нечто. Сначала Аня подумала, что ей мерещится. Что тень просто стала гуще, темнее, приобрела консистенцию жидкого дыма. Но потом тень начала собираться, уплотняться, обретать форму. Это был человек. Высокий, тощий, неестественно бледный человек без единого волоса на голове — лысый, как коленка, и такой же гладкий. Он был облачён в идеально белый, накрахмаленный медицинский халат, который не мялся при ходьбе, а словно перетекал вслед за движениями своего хозяина. Халат был застёгнут на все пуговицы, воротник туго облегал худую, жилистую шею, а из нагрудного кармана торчал ряд идеально заточенных карандашей.

Но самым страшным было его лицо. Оно было... никаким. Черты лица — тонкие, правильные, даже породистые — словно были стёрты наполовину, оставляя лишь намёк на индивидуальность. Глаза, спрятанные за стёклами очков в тонкой золотой оправе, были бледно-серыми, почти прозрачными, и смотрели на мир с выражением вежливого, отстранённого любопытства, которое испытывает учёный к подопытной мыши. Тонкие бледные губы были растянуты в лёгкой, ничего не выражающей улыбке — такой, какую рисуют на рекламных буклетах стоматологических клиник. Улыбка была идеальной, ровной, симметричной. И от неё у Ани заледенели пальцы на босой ноге.

— Анна Игоревна Смородина, — произнёс он, и его голос был точно таким же, как он сам: обволакивающим, плавным, тщательно модулированным, лишённым даже намёка на живые эмоции. Это был голос диктора, зачитывающего некролог. Или голос автоответчика, сообщающего о задержке рейса. Или голос врача, который говорит: «Ну что ж, анализы пришли, и у меня для вас две новости». — Добро пожаловать в санаторий «Вечный Покой». Мы очень рады, что вы выбрали нас. Меня зовут Грэг. Я — Главный Врач-Администратор этого учреждения. Ваш страх — наш приоритет.

Аня моргнула, переваривая услышанное.

— Мой... что?

— Ваш страх, — повторил Грэг с той же безупречной, безжизненной улыбкой. — Ваши переживания. Ваш эмоциональный вклад в наше общее дело. Мы ценим каждую крупицу ужаса, которую вы нам предоставите. Только вместе мы сможем превратить вашу панику в валовый продукт. А теперь, позвольте, я проведу для вас небольшую вводную экскурсию.

«Он говорит лозунгами, — потрясённо подумала Аня. — Он, чёрт возьми, разговаривает корпоративными лозунгами! Это как если бы сама Бюрократия решила обзавестись телом и устроилась на работу в санаторий».

Но вслух она, разумеется, этого не сказала. Вместо этого Аня, вспомнив все свои менеджерские навыки, сделала то, что делала всегда, когда клиент начинал нести чушь, а ей нужно было перехватить инициативу. Она улыбнулась. Пусть и натянуто.

— Очень приятно, Грэг, — сказала она, пытаясь, чтобы её голос звучал ровно. — А можно мне для начала вторые тапочки? Видите ли, я немного... не укомплектована. И, если честно, замёрзла. И ещё — Wi-Fi. У вас есть Wi-Fi? Потому что без интернета я тоже могу начать внушать страх, но, боюсь, это будет не тот страх, который вы ожидаете. Это будет страх человека, которому нечем заняться.

Грэг наклонил голову набок. Этот жест был механическим, словно у птицы или ящерицы, и от него у Ани по спине пробежали мурашки. Его бледные глаза за стёклами очков на мгновение вспыхнули — и Аня не могла понять, был ли это гнев, интерес или просто отражение тоскливых сфер на люстре.

— Вторые тапочки, — повторил он задумчиво, будто пробовал это словосочетание на вкус. — Wi-Fi. Интересно. Очень интересно. Обычно новоприбывшие спрашивают о другом. «Где я?», «Что со мной будет?», «Я умер навсегда или это временно?», «Можно ли вернуться обратно?». А вы — про тапочки и интернет. Вы уникальны, Анна Игоревна. Ваши эмоции обещают быть... исключительно высокого качества.

Он не ответил на вопрос. Ни про тапочки, ни про Wi-Fi. Просто проигнорировал, перевёл стрелки, сделал комплимент. Аня, как опытный менеджер, мгновенно считала этот приём. Это была тактика уклонения. Он не хотел говорить о том, что его не устраивало. А значит, с тапочками и интернетом в этом месте были серьёзные проблемы.

— Позвольте, я покажу вам наши удобства, — продолжал Грэг, делая плавный, перетекающий жест рукой. — Наша столовая. Наша комната отдыха. Наша библиотека. Уверен, вы найдёте здесь всё необходимое для комфортного и, главное, эмоционально насыщенного пребывания.

Он двинулся вперёд, и Ане ничего не оставалось, как последовать за ним. Шла она, стараясь наступать только на те фрагменты мозаики, которые не пытались вздыхать под ногами, и чувствовала себя при этом как сапёр на минном поле. Грэг скользил впереди бесшумно — его шаги не издавали ни звука, хотя пол под его ногами не был покрыт ковром и, по идее, должен был отзываться эхом.

Они миновали колоннаду, прошли под аркой, на которой висел плакат в выцветшей деревянной рамке: «Тихий час — с 13:00 до 13:00 следующего тысячелетия».

— Это у вас опечатка? — не удержалась Аня, кивая на плакат. — «Тысячелетия»?

— Нет, — не оборачиваясь, ответил Грэг. — У нас не бывает опечаток. У нас бывают долгосрочные планы. Дисциплина — залог успешной терапии.

«Отлично, — мрачно констатировала Аня. — Тихий час на тысячу лет. Я как раз хотела выспаться. Хоть что-то в этом месте имеет смысл».

Столовая, куда они зашли, была огромным помещением с высокими потолками и рядами длинных, массивных столов из тёмного дерева. Стулья с высокими резными спинками стояли рядами, как солдаты на параде, и на каждом сиденье лежала полосатая подушка. Аня пригляделась к ближайшей подушке и увидела, что полоски на ней не были статичными — они медленно, ритмично пульсировали, словно дышали в такт чьему-то неслышному дыханию.

Но не это было самым жутким. Самым жутким был суп.

Посреди одного из столов, на подносе, стояли глубокие тарелки, в которых плескалась зеленоватая, мутная жидкость, над которой курился бледный пар. Пар вёл себя странно — он не рассеивался, как обычный пар, а собирался над каждой тарелкой в тонкие, дрожащие струйки, которые сплетались в подобие человеческого лица. Лица были разными: одни скорбно поджимали губы, другие закатывали глаза, третьи беззвучно рыдали. Над одной из тарелок, которую Грэг указал Ане с особенным, почти гастрономическим удовольствием, пар сложился в лицо, которое Аня могла бы узнать из тысячи: это было лицо её бывшего начальника Сергея Валерьевича. Он беззвучно открывал и закрывал рот, словно пытаясь что-то сказать, но захлёбывался в зелёном тумане.

— Наше фирменное блюдо, — прокомментировал Грэг с интонацией сомелье, рекомендующего вино к ужину. — Суп «Тоска зелёная». Уникальный рецепт. Вкус напоминает слёзы и понедельник. Очень питательно. Очень... эмоционально насыщенно. Рекомендую попробовать на обед.

Аня сглотнула. Есть то, что плачет у тебя в тарелке, ей решительно не хотелось.

— Спасибо, — выдавила она. — Я, пожалуй, пока воздержусь. У меня пост. Духовный.

— Понимаю, — Грэг кивнул. — Многие новоприбывшие испытывают трудности с адаптацией к нашей кухне. Но не волнуйтесь. Со временем вы привыкнете. У нас обширное меню. На завтрак, например, подают кашу «Слеза комсомолки» и омлет, который подмигивает глазом из помидорки.

— Звучит многообещающе, — пробормотала Аня. — Особенно омлет.

Они покинули столовую и двинулись дальше по бесконечному, тёмному коридору, стены которого были обшиты дубовыми панелями. Панели кое-где были поцарапаны, и царапины складывались в странные, тревожные узоры, похожие на чьи-то отчаянные сообщения, написанные на неизвестном языке.

Комната отдыха оказалась просторным залом с низкими, сводчатыми потолками. Вдоль стен стояли кресла-мешки. Они были огромными, мягкими, самых разных оттенков серого — от светло-жемчужного до мрачного, грозового. И они дышали. Аня остановилась как вкопанная, глядя на то, как бока ближайшего кресла мерно вздымаются и опадают. Из его глубины, откуда-то из складок ткани, доносился тихий, размеренный звук — не то храп, не то мурлыканье огромного кота.

— Это Пушистики-Депрессняки, — пояснил Грэг, заметив её замешательство. — Наша гордость. Живые существа, прошедшие специальную селекцию. Их используют для релаксации. Вы садитесь в такое кресло, а оно вздыхает, и вы успокаиваетесь. Очень полезно для нервной системы. Ну, для той, что у вас осталась.

— У меня, насколько я понимаю, нервной системы больше нет, — напомнила Аня. — Как и остальных систем. Я — душа.

— О, это заблуждение, — Грэг покачал головой с видом профессора, поправляющего нерадивого студента. — Здесь, в Пограничье, вы вполне осязаемы. Ваше тело — это проекция вашего самовосприятия. Ваши страхи, ваши переживания, ваши... неврозы — всё это имеет физическое воплощение. И может быть измерено, переработано и, при необходимости, утилизировано. Поэтому наши Пушистики так эффективны. Они поглощают лишнюю тревогу.