Промысел божий-2. Город священного камня

– Простите, там с вашей соседкой несчастье. Вы можете вызвать «скорую»? У меня нет мобильного.

Человек решительно и быстро снял пиджак, отшвырнул в сторону, шагнул на площадку, засучивая рукава белой рубашки, бросив на ходу:

– Позвольте, молодой человек…

Всеслав ввалился за ним в тесную ванную комнату. Мужчина уже осматривал девушку, затем оглянулся на Всеслава, критически окинул взглядом, сказал:

– Вот что, будьте добры, достаньте её из воды, а то мне не с руки.

Он отступил, пропуская Всеслава к ванной. Тот наклонился, сунул руки в тёплую воду, подхватил девушку.

– Сюда, – донёсся голос мужчины из глубины квартиры.

Всеслав, проклиная свою простецкую доверчивость, потащил девушку в комнату. С неё лила вода, стекая по рукам и животу Всеслава на джинсы. В комнате у разложенного дивана-книжки уже деловито действовал мужчина. Он накрыл диван пледом, найденным за секунду до появления Всеслава, сунул подушку-думку в изголовье, ткнул рукой:

– Кладите. Я скоро.

И он быстро вышел из комнаты.

Всеслав положил девушку на диван. Из перерезанных вен слабыми толчками выходила кровь. Всеслав обернулся, увидел на тумбочке рядом чёрный платок, схватил, сунул под запястье девушки. Вернулся мужчина. В его руках была аптечка. Он опустился прямо на колени возле девушки и первым делом обхватил ладонями рассечённое запястье пострадавшей. Всеслав наблюдал, размышляя, не надо ли бежать за другими соседями, более толковыми. Его мысли прервал сам мужчина. Продолжая держать девушку за руку и не оборачиваясь, он сказал:

– Позвольте представиться: Андрей Николаевич. «Скорая помощь» отменяется. Других соседей тоже звать не нужно. Родителей девушки я бы также не стал обременять: так будет лучше, поверьте. Как вас зовут?

– Всеслав.

– Так вот, Всеслав. Девушка потеряла много крови, но сейчас это уже не важно. С ней всё будет… правильно. Я посижу с ней ещё минут десять и буду вынужден оставить. У меня есть неотложные дела. Вас, Всеслав, я попрошу за этой девушкой присмотреть. Вы ведь не торопитесь?

Всеслав вздохнул, ответил:

– Не тороплюсь. Но что я скажу ей…

– Найдёте, что сказать. Скажете правду, в конце концов. А сейчас просто не оставляйте и всё. Будьте добры, принесите из кухни стакан воды.

Всеслав сходил на кухню, отыскал чашку, налил из кувшина с фильтром воды, принёс в комнату. Запястье девушки уже было перевязано. Сосед тем временем одну свою ладонь держал на лбу девушки, другую на животе. Глаза его были закрыты. Всеслав поставил чашку на тумбочку возле дивана, и увидел телефон на зарядке – вероятно, принадлежащий девушке. Потом он с сомнением посмотрел на повязку и спросил:

– А вы уверены, что это поможет?

Андрей Николаевич открыл глаза, улыбнулся:

– Сомневаетесь? Напрасно. Если во время вашего дежурства повязка пропитается кровью, разрешаю вам вызвать «скорую». Воспользуетесь телефоном хозяйки, – он кивнул на тумбочку. Он ещё посидел так несколько минут, отнял руки, взял чашку и одним махом выпил всю воду.

– Вот и славно, – сказал Андрей Николаевич, ставя чашку на тумбочку. Он поднялся, расправил рукава рубашки, застегнул манжеты.

– Она проспит несколько часов, – сказал он. – Думаю, не меньше пяти. У вас есть время, чтобы подготовиться к её пробуждению.

– Но у меня тоже могут быть дела, – попробовал возразить Всеслав, хотя, кроме обычных вызовов, которых вообще могло в ближайшее время не случиться, у него никаких занятий не было.

– Понимаю. – Сосед девушки крепко ухватил его за плечо, заглянул в глаза: – Иногда стоит отложить все дела. На кону жизнь человека.

– Надеюсь, вы понимаете, что я здесь ни при чём? – наивно спросил Всеслав. Андрей Николаевич коротко и просто кивнул:

– Разумеется. Можете не беспокоиться. Стало быть, мне пора. Если вдруг что-то понадобиться, обращайтесь. Я буду дома уже около полуночи.

Он прихватил свою аптечку и вышел из комнаты. В прихожей глухо стукнула дверь. Всеслав хмуро огляделся.

Кроме дивана-книжки, на котором лежала девушка, в комнате стоял старый платяной шкаф, впритык к нему примостился сервант ниже ростом, внутри которого отражалась в зеркале столовая посуда и пара хрустальных ваз. Кроме того, там же стояла цветная фотография, на которой в обнимку стояла юная девушка и старушка в орденах. Девушка, видимо, была та самая, что сейчас лежала на диване. Ещё в комнате, у той стены, где в старых хрущёвках бывает проход в следующую комнату, стояло нечто, напоминающее нижнюю часть гарнитура «стенки», с небрежно разбросанными джинсами, мотками колготок. По бокам от неё стояла пара винтажных полукресел, у одного из которых, ближе к балконной двери, отсутствовала одна из ножек, которую заменяли кирпич и три толстые книги. У дивана-книжки стояла тумба на колёсиках с выдвижными ящиками, которая, вероятно, заменяла столик. Кроме мобильного телефона на нём громоздились небольшое зеркало на подставке, пепельница с окурком, и пачка сигарет с зажигалкой.

Он прошёл в прихожую, подобрал пару зубных щёток и стакан, в котором они, вероятно, стояли. Щётки отнес в кухню и сунул в мусорное ведро, стоявшее под старой чугунной раковиной. Стакан поставил на стол и вернулся в ванную комнату. Там он выдернул пробку из ванны, выпуская багровую воду, вымыл руки, вытер полотенцем, висящем на трубе сушилки. Вернулся в комнату.

Девушка лежала всё так же, как он положил её и спала. Он подошёл, осторожно потрогал одежду: она была мокрая. Плед под ней тоже промок. Всеслав хотел было заменить плед на что-то сухое, но передумал. Ещё очнется, подумает всякие глупости… Он открыл шкаф, пытаясь найти одеяло, но нашёл его в низком основании из-под стенки. Укрыл им девушку, чтобы не замёрзла, и вышел на балкон. Никогда и нигде ещё он не видел столь пустого балкона. На нём стоял единственный табурет, на который Всеслав и сел.

Зелёный двор, перегороженный хрущёвкой напротив, осторожно заполнял вечер. В воздухе реял назойливый запах какой-то стряпни, бухтел телевизор. Внизу по диагональной тропинке прошёл мужик, ведущий на поводке большую лохматую собаку.

Что же он всё-таки ей скажет, когда она проснётся? Всеслав облокотился о перила, положил на руки голову и задумался. Как всё же ловко с ним обошёлся этот… Как его? Андрей Николаевич. И ведь видно, что мужик не простой: то ли врач, то ли целитель. Всеслав знал, что вот так просто унять кровотечение из перерезанных вен невозможно. Он поднялся, зашёл в комнату и осторожно осмотрел повязку. Она была чиста, ни капли крови на ней не было видно. Может, у неё вся кровь кончилась ещё в ванной? – пронеслось в голове Всеслава, но он видел, что девушка просто спала и даже бледной не выглядела. Он вернулся на балкон.

И зачем Всеслав послушался этого соседа, остался здесь? И вообще, зачем его кинули сюда, он что, спасатель? В целом да, спасатель. Но вызов был не от неё. Снова Правь что-то своё крутит. Кстати, богатым на суициды считался у горожан район Обводного канала. Всеслав бывал там: веяло в тех местах чем-то недобрым, древним и жутким, он старался не появляться там без нужды (читай без вызова).

Во двор ворвался ветер, взъерошил верхушки берёз и ёлок, затерялся в сумерках. Всеслав обернулся на распахнутую дверь в комнату. Что же, всё-таки, он ей скажет? Проснётся она ночью, а в квартире незнакомый мужик. Намечается неприятная история…

Он поднялся, прошёл, стараясь не шуметь, мимо дивана, остановился в прихожей напротив входной двери. Уйти сейчас и забыть об этой квартире, о девушке, решившей свести счёты с жизнью, о странном соседе… Всеслав осознал неизбежное: он не уйдет, потому что хочет ещё раз увидеть этого Андрея Николаевича. Зачем он ему понадобился, Всеслав не мог объяснить, он просто знал, что эта встреча должна произойти снова. К тому же он привык, что ничего в его теперешней жизни не происходит просто так. Правь ничего не делает случайно. Наверное, эта девушка была ей чем-то полезной.

Он вздохнул и пошёл в дальнюю комнату по захламлённому коридору, который сделали, вероятно, никакого разрешения в жилищном управлении не спросив. Он уже видел подобные переделки двухкомнатных хрущёвок: люди стремились изолировать проходную комнату и жертвовали полезной площадью ради уединения либо по иной прихоти. В этом коридоре стоял велосипед, безнадёжно погребённый под грудой какой-то одежды, висели на стене старое пальто и дождевик, стоял, прислоненный в углу, громадный новенький лом с круглым набалдашником сверху. Всеслав миновал то, что именовалось кладовой или в просторечии, из-за тесноты, «тёщиной комнатой», и оказался в дальнем помещении.

Здесь никто не жил, вероятно, с тех пор, как умерла бабушка, хозяйка квартиры – до Всеслава это доходило само собой, чем дольше он находился в этой квартире: помогала девушка, вернее, её информационное пространство. Здесь, напротив окна, стоял пожелтевший письменный стол, увенчанный старинной настольной лампой с зелёным стеклянным абажуром. Вероятно, такая же лампа стояла на столах всех интеллигентных советских людей, в том числе на столе самого Ленина. На стене слева висело два портрета, на одном была изображена бабушка, ещё молодая, с неловко отредактированным ретушёром задним фоном, где угадывалась какая-то декорация-фон, модная в середине прошлого века в фотоателье. Рядом висел ещё один портрет, её мужа: молодой мужчина в гимнастерке с петлицами вместо погон и фуражке ВВС. Ясно было, что погиб на фронте. Под портретами стояла большая железная кровать, накрытая ковриком, который обычно вешали над кроватью: на нём были изображены олени на водопое. Справа стоял шкаф с траченным временем зеркалом. Сверху шкаф был до потолка забит связками книг.

Всеслав вернулся в прихожую, зашёл в туалет, чтобы совершить одно незначительное дело и обнаружил на дне освобождённой от воды ванной кухонный нож. Аккуратно подняв за лезвие, он отнёс его на кухню и положил на стол рядом со стаканом от зубных щёток. Вернувшись в комнату, он заметил на тумбочке чашку, в которой принёс воды соседу. Подхватил её, отнёс на кухню, сполоснул и поставил туда, где нашёл её в прошлый раз.

Большую часть кухни слева занимал современный холодильник, рядом, вплотную к окну притулился старый буфет, за стеклом которого толпились вперемежку банки из-под индийского чая, современные коробки с ним же, несколько поварских книжек и ёмкости для круп. Вплотную к подоконнику стоял стол, охраняемый двумя табуретами, третий из которых, надо полагать, был откомандирован на балкон. Справа имелась газовая плита, лет сорок как снятая с производства, рядом, сохраняя безопасное расстояние, белел ящик кухонного гарнитура: сверху стол, внизу шкаф для посуды. Замыкала строй мойка. У стены, за которой скрывался совмещённый с ванной туалет, занимала своё место хорошая стиральная машина, которую венчала микроволновая печь. Сверху висел шкафчик, вероятно, скрывавший в своих недрах посуду или съестные припасы. Облезлый потолок в потёках и стены, хранившие следы зелёной краски, довершали унылую композицию.

Всеслав заглянул в холодильник: он был пуст, как прилавки девяностых годов.

Он вернулся в комнату. Здесь было совсем уже темно и он быстро поменял зрение: девушка спала, даже не поменяв позу. Надо было зажечь свет, но под потолком вместо люстры торчали скрученные провода. На стене, которую возвели, отделив проход на кухню от комнаты, висел на шурупе прихваченный проволокой небольшой светильник. Всеслав нашёл включатель, щёлкнул. Стало гораздо лучше, даже уютней. Он отвернул лампу в сторону, чтобы она не слепила девушке глаза, когда та проснётся и вышел на балкон.

Ночь царила над тёмным ящиком хрущёбы напротив, лишь несколько окон светились в ней параллельными мирками. Небо затянуло серой занавеской, скрывшей звёзды, и в воздухе повис мелкий невесомый дождик, такой привычный здесь. Пахнуло сигаретным дымом: кто-то вышел на балкон покурить. Через полчаса дождь усилился и стал слышен: зашуршал по листьям, по подоконникам застучали капли, падающие с крыши. И даже среди этого мерного шума Всеслав даже не услышал, а почувствовал в комнате за спиной движение. Он быстро и осторожно поднялся с табурета, выдохнул воздух и шагнул в комнату.

Девушка стояла у дивана. Увидев Всеслава, она попятилась назад, как сомнамбула.

– Ты… кто? – шёпотом спросила она: в её глазах жутко дрожал отсвет светильника. Более всего она была похожа сейчас на панночку из советского фильма ужасов «Вий».

– Не бойтесь, – Всеслав поднял руку, опасаясь, как бы она не начала кричать. – Я сосед снизу. Вы нас чуть не залили.

Он знать не знал, знакома ли она с соседями снизу, но не это было важно.

– Залила? – она посмотрела на повязку на левом запястье, подняла на него глаза. – Кровью?

– Что вы, нет, – он понятия не имел, что говорить дальше.

– Как ты сюда попал? – сказала она еле слышно: она злилась, она просто закипала как чайник.

– У вас была открыта балконная дверь, я спустился от соседей сверху.

Девушка отступила ещё на шаг назад, открыла дверь из комнаты, сказала, еле сдерживаясь, чтобы не закричать:

– Убирайся откуда пришёл.

– Не злитесь, пожалуйста, – он прижал руки к груди. – Так получилось…

– Выметайся или я закричу, – она, не отрываясь, смотрела на него. Вылитая ведьма. Всеслав аккуратно, стараясь не делать резких движений, прошёл через комнату, вышел в прихожую. Девушка следовала за ним. В прихожей было совсем темно, он на ощупь поймал ручку входной двери, потянул на себя, вышел на освещённую площадку. Тут же за ним захлопнулась дверь, повернулся ключ в замке. Всеслав выдохнул: кажется, обошлось.

Он посмотрел на дверь напротив. Поздно уже звонить, подумал он, а потом вдруг вскинулся: какого чёрта?! Его назначили дежурным, и он пришёл сказать, что дежурство окончено.

Всеслав решительно подошёл к двери и нажал на кнопку звонка. Спит, наверное, наш чудодей, злорадно подумал он, но дверь довольно скоро открылась. Андрей Николаевич был одет в самый обыкновенный спортивный костюм чёрного цвета. Он посторонился, приглашая Всеслава войти, и тот вошёл.

Квартира была несколько иной планировки, нежели та, где жила девушка, но рассматривать её у Всеслава не было ни желания, ни времени, к тому же здесь царил полумрак.

– Докладывайте, – сказал Андрей Николаевич.

– Да что докладывать? – пожал плечами Всеслав. – Выгнала она меня. Хорошо, что без крика обошлось.

– Как она? – спросил сосед.

– Злая, как тысяча чертей.

– Уже неплохо, – задумчиво произнёс Андрей Николаевич. – Могло быть хуже.

Он посмотрел на Всеслава:

– Что ж, вы славно оттрубили свою вахту, Всеслав. Можете отправляться домой. Теперь за девушкой присмотрю я.

– Может быть, всё-таки сообщить её родителям? – предположил Всеслав, но сосед отрицательно повертел головой:

– Ни в коем случае. Это только навредит.

– Тогда я пойду?

– Да. Всего хорошего. Спасибо за труд.

Всеслав вышел из подъезда: да, это был именно подъезд, никакое не парадное. Питерская окраина – он понятия не имел, где оказался, но решил хоть немного пройтись, даже несмотря на дождь. Он постоял, прислушиваясь к ощущениям своего странного компаса внутри, и понял, в какую сторону двигаться. Идти предстояло долго, но ему необходимо было развеяться. Теракты, самоубийцы… Что дальше? Он был раздражён, даже зол. Отметелить бы сейчас какую-нибудь гнусную морду, подумал он, проходя мимо спящих хрущёб на жёлтый свет отдалённого фонаря. Но улица была пуста, уныло блестел асфальт и мокли придорожные кусты.

Мамина картина

Люциферовна стояла в туалете перед пустой ванной. Ну да, этот тип, достав её, спустил воду. Аккуратист…

Странно, но она не чувствовала раздражения от того, что её плану не дали осуществиться. Душу грызла острыми зубами тоска по Серёжке: теперь ведь предстояло жить без него. Тоска рванула сильнее, защемило сердце, стало душно, и Люциферовна поспешно вышла на балкон.

Во дворе было мокро – шёл вялый дождик, барабанили капли по подоконнику. Ни единого огонька в доме напротив: все спят, никому нет дела до того, что умер человек, и что кто-то навсегда остался в этом мире один. И даже уйти вслед за первым этому человеку не дали, сволочи…

Она заглянула в окно соседей снизу, там было темно. Этот хмырь улёгся что ли, уже? Сделал свое дурацкое дело и спокойно спит… Гад.

Ей спать совсем не хотелось. Не хотелось вообще ничего. Впрочем, она решила покурить. Вернулась в комнату, подхватила пачку сигарет, зажигалку, хотела выйти на балкон, но передумала. Взгляд упал на ноутбук. До утра время, пожалуй, можно как-то скоротать: она вспомнила про заказ, над которым работала до постигшей её беды. Если она его всё-таки одолеет и доведёт до конца, клиент так и не узнает причину заминки в работе…

Люциферовна закурила и включила ноутбук. Закружилась голова, будто она курила свою первую сигарету в жизни. Удивившись, Люциферовна сунула сигарету в пепельницу и занялась заказом.

Когда начало светать, она сходила на кухню, заварила чаю и вернулась к работе. Время бежало быстро, голова была занята делом – это было хоть какое-то облегчение, островок среди моря ужаса, разлившегося так неожиданно вокруг неё.

Когда на улице появились звуки нового дня – лай собак, которых выгуливали хозяева, торопливые шаги людей, спешивших на работу, звуки автомобильных моторов – она ещё раз наведалась на кухню за очередной чашкой чая, но тут зазвенел мобильный. Люциферовна вернулась в комнату. Звонила мама.

– Мама? – сказала Люциферовна в трубку и услышала мамин голос:

– Как ты, Маша?

– Ничего, мама. Не волнуйся. Что папа?

– Ушёл на работу. А я что-то захворала…

– Что случилось?

– Слабость, голова кружится, ноги совсем не носят. Ума не приложу, где это меня так…

– Я сейчас приду! Ничего не делай, поняла?

И Люциферовна принялась собираться. Уже выходя из квартиры, она вдруг подумала, что ведь мама могла и не дозвониться до неё. Ни сегодня утром, и никогда вообще. До спазма в животе ей вдруг стало жаль маму, и она побежала по лестнице вниз, твердя себе под нос:

– Ничего, мама, я уже бегу. Подожди. Я скоро…

Идти было минут 25, по проспекту Науки до садика. Дождь начал усиливаться, пришлось раскрыть зонт. Она вдыхала сырой воздух и старалась ни о чём не думать. Так было немного легче. Совсем ни о чём не думать, впрочем, не получалось. Полезли воспоминания, острыми лезвиями начали полосовать сердце, и тогда она стала думать о работе, которую пришлось отложить. Что нужно сделать в первую очередь, что уточнить у клиента – да, именно уточнить, там есть один непонятный момент, недостаточное разрешение картинки, придётся либо искать замену, либо…

Она перехватила зонт левой рукой и тут же уперлась взглядом в повязку на запястье. Она совсем про неё забыла! Не слишком ли подозрительно это выглядит? Что сказать маме? Люциферовна обозвала себя овцой за то, что не надела что-нибудь с длинным рукавом и ускорила шаги. Что-нибудь придумаю, решила она.

Вот и угловой кооперативный дом. Люциферовна вошла в парадное, но прежде, чем идти дальше, порылась в своем рюкзачке. Отыскала бандану, намотала на запястье поверх бинтовой повязки и уже потом поднялась на третий этаж по лестнице. Отперла дверь родительской квартиры своим ключом. Залаял глупый Черныш, она потрепала его по лобастой башке, бросила зонт на коврик в прихожей, порылась внизу, отыскивая тапки.

– Мама, я пришла! – негромко крикнула Люциферовна, проходя по коридору.

Мама лежала на постели и слабо улыбалась дочери.

– Маша, мне так неловко таскать тебя по пустякам…

– Ты что, мама? – нарочито бодро ответила Люциферовна. – Это пустяки? – она указала на неё рукой. – Не упомню, когда я последний раз видела тебя в постели.

Она наклонилась, поцеловала маму в щёку.

– Горячая! Да ты простыла! – сказала Люциферовна. Мама увидела красную бандану:

– Что это у тебя?

– Так сейчас модно, – отмахнулась Люциферовна и умчалась в ванную мыть руки.

– Ничего я не простыла, – сказала мама из комнаты. – И горло не болит, и вообще… Может, не сто́ит врача вызывать?

– Очень даже стоит, – ответила Люциферовна, вытерла руки полотенцем и вернулась в комнату. Мама указала рукой в сторону и сказала:

– Черныш-то что удумал.

Люцифовна посмотрела: на столе лежала её картина, где был изображён дачный домик. Впрочем, теперь это уже были жалкие останки: холст разодран, края обглоданы…

– Шнурок развязался, она и упала. А наш дуралей тут как тут, – объясняла мама. В комнату сунулся Черныш, но догадался, что речь идёт о его проступке и мягко отступил назад, скрывшись в коридоре.

Картина была писана Люциферовной года четыре назад, когда дача ещё была пригодна и для проживания, и для запечатления. После урагана двухлетней давности, когда на крышу упала старая липа, всё стало не так хорошо, как прежде. Липу кое-как распилили и оттащили, крышу прикрыли чем-то, чтобы не протекала, но на бо́льшее никто пока не сподобился: папе было недосуг, да и дачей он не особо интересовался, Лёша, муж Анны, не стремился впрячься в это вечное наказание, именуемое «дачей». Так дом и стоял заброшенный, что сильно волновала лишь маму. Она мечтала, что всё устроится, дом будет отремонтирован и она будет нянчить там внуков, когда уйдет на пенсию. Время шло, мама уже была на пенсии, внуки росли вдали от дачи, имея больше представлений о заграничных курортах с программой «всё включено» нежели о старом наделе в шесть соток в ленинградской области, о котором напоминала картина на стене. Люциферовна сотворила её, будучи на выходных на даче, и имея при себе, кроме свободного времени, этюдник и купленный заранее уже готовый холст на подрамнике.

Картина, надо сказать, получилась неплохая. Особенно удалась ажурная тень от той самой злосчастной липы на крыше, вышло очень натурально, что привносило в достаточно скромный этюд особую изюмину. Люциферовна хмуро разглядывала исковерканный холст, а мама добавила:

– Мне кажется, Маша, я и слегла из-за этого. Очень уж картину жалко. Смотрела на неё, бывало, и сердце радовалось, и всё думала, как соберёмся мы с отцом, да возьмёмся за дело, да…

Мама горестно фантазировала, а Люциферовна отложила картину, набрала по мобильному поликлинику, и вызвала участкового врача. Потом пошла на кухню и принялась готовить обед на три дня вперед, как это было заведено у мамы. Обнаружилось, что необходимо сходить за продуктами: кое-чего не хватало. Люциферовна сходила через дорогу в здоровенный лабаз, вернулась и приступила к делу. Когда суп был готов, пришла тётушка-доктор из поликлиники. Была она стара́, но всё ещё крепка́, действовала без суеты, но бойко да умело. Диагноз был таков: лёгкая простуда на фоне нервного переутомления. Тётушка выписала рецепт и на словах рекомендовала следующее: сегодня полежать, и, если завтра температура снизится до нормальных показателей, немедленно идти на прогулку. Тут у вас садик, зелень, очень располагает к прогулкам. Дождь? Не говорите ерунды: плохой погоды не бывает, бывает неправильная одежда.

С тем участковый врач и ушла. Люциферовна успокоилась: как она и предполагала, мама захандрила из-за неё, вернее… Ладно, не сто́ит об этом. Надо подумать, что сварганить на второе. А впрочем:

– Мама, чего ты порекомендуешь приготовить тебе и папе на второе?

– Я сама, Маша, – ласково приобняла дочь мама – она уже встала с постели и начала прибирать в комнате.

– Не говори глупости и немедленно ляг, – велела Люциферовна, но мама не послушалась и сказала:

– Ты бы лучше такую же картину нарисовала, вот это было бы просто замечательно.

Кончилось тем, что Люциферовна вдвоем с мамой навертела котлет для папы – мама мясо не ела, предпочитая растительную пищу и рыбу. Пока стряпали, болтали обо всяких пустяках: мама старательно выбирала темы, далёкие от недавней беды. После Люциферовна, отказавшись пообедать вместе с мамой, собралась уходить. Мама прошла вместе с ней в прихожую, провожая. Люциферовна сложила высохший зонт, обулась, аккуратно поправила сползшую с запястья бандану и повернулась к маме. Мама смотрела на неё печально и с любовью, подошла ближе, взяла ладонями за скулы, притянула к себе.

– Как ты, Манюня? – спросила, как когда-то спрашивала её же, маленькую, вглядываясь влажными глазами. Люциферовна поняла, что сейчас расплачется и, уже не сдерживаясь, обхватила маму за шею и заревела, сотрясаясь всем телом – впервые за всё время, прошедшее после гибели Серёжки.

Так они простояли несколько бесконечных минут: Люциферовна рыдала, мама крепко держала её за плечи, и гладила, гладила, гладила – по вздрагивающей спине, по волосам – и ни слова не говорила.

Потом мама отвела Люциферовну в ванную, и та умылась и вытерла полотенцем красное лицо. Снова вернулись в прихожую.

– Пришлю к тебе на ночь Аню, – предложила мама, но Люциферовна замотала головой:

– Нет, мама. У сестры и так два спиногрыза по лавкам. Ничего со мной не случится. Я лучше твою картину нарисую.