По ту строну прицела

наблюдала за мной, пока накладывала Антошке салат.

— Лёш, — Ольга аккуратно повернула ко мне голову,

прищурив умные, пронзительные глаза. — Я тут на

досуге, пока мы летели, решила почитать уставные

документы твоего научно-исследовательского

института «Вихрь». Чисто профессиональный интерес.

Знаешь, что самое забавное?

— И что же? — я постарался улыбнуться, разливая по

стаканам охлажденный сок.

— А то, что юридически НИИ «Вихрь» не существует в

реестре гражданских научно-производственных

объединений, — Ольга постучала аккуратным ногтем

по столу. — Они зарегистрированы как закрытое

унитарное предприятие при специальном обеспечении.

Их баланс закрыт для любых проверок, а учредителями

числятся три офшора, которые всплывали в моем

последнем деле по незаконному экспорту технологий

двойного назначения. Брат, ты мне можешь не

рассказывать, чем ты там занимаешься, я не дура. Но

твое руководство — это волки высшей лиги. У них за

плечами такие дела, после которых людей обычно не

находят. Будь осторожен. Шеховцов подминает под

себя всех, кто попадает в его поле зрения. Я вела дело

одного его бывшего подрядчика — человека просто

вычеркнули из всех баз данных, будто его никогда не

существовало.

Я промолчал, чувствуя, как взгляд отца буквально

прожигает меня насквозь. Николай Васильевич

медленно отложил свою трубку, его лицо стало

суровым и сосредоточенным.

— Ольга права, Алексей, — негромко, но веско

произнес отец. Мама и Лена тут же притихли, понимая,

что разговор зашел на опасную территорию. — Я ведь

тебе не говорил... Но когда ты назвал фамилию своего

генерала три месяца назад, я поднял свои старые

армейские связи. Николай Шеховцов — мой бывший

сослуживец. В девяносто шестом в Грозном он был у

меня в подчинении, старшим по званию тогда был я.

Я удивленно посмотрел на отца. Николай Васильевич

редко вспоминал те годы.

— Николай всегда был карьеристом, — отец тяжело

вздохнул, глядя на лазурное море за стеклом. — Но

карьеристом страшным, идущим по головам.

Он умел оборачивать любые человеческие потери в

свои личные ордена и звездочки на погонах. В Чечне

его батальон попал в засаду у Бамута. Знаешь, что он

сделал? Он запер выживших пацанов в бетонном

ангаре и вызвал огонь артиллерии на себя, чтобы

уничтожить боевиков вокруг. Сам он сидел в штабном

БТРе в двух километрах оттуда. Ему дали Героя, а

ребят привезли в цинке. Теперь он командует

«Вихрем». Алексей, этот человек не видит в людях

живых существ. Для него ты — просто эффективный

ресурс, позиция на тактической карте.

Если он платит тебе такие деньги, значит, цена твоей

ошибки или твоей жизни для него в сто раз выше.

Присмотрись к нему. Он не ученый. Он палач, который

ждет своего часа.

Вечером того же дня мы снова встретились с Марком

на диком пляже у протоки. Дети убежали играть на

виллу, женщины ушли в спа-зону, и мы остались вдвоем

у самой кромки воды. Океан был тихим, лениво лизал

белый песок.

Марк стоял, заложив руки за спину, его шрам на

плече казался темным в лучах заходящего солнца.

— Твой отец — сильный человек, Алексей, —

неожиданно тихо сказал Марк, не оборачиваясь ко мне.

— В нем видна старая, настоящая советская закалка.

Таких людей почти не осталось.

— Да, он прошел через многое, — ответил я, вставая

рядом. — Марк... Вчера на барбекю ты сказал странную

вещь про нейросети и оружие, которое может вести

войну чужими руками.

Марк негромко усмехнулся. Он повернулся ко мне, и в

его взгляде я увидел то, чего никак не ожидал —

глубокую, почти человеческую усталость, смешанную с

чем-то пугающим.

— Раз уж мы здесь одни, Алексей... Давай отбросим

этот сказочный консалтинг и управление рисками. Я

приоткрою тебе малюсенькую часть того, чем я

занимаюсь на самом деле. Моя структура координирует

безопасность частных цифровых объектов по всему

миру. Мы — те, кто убирает грязь за такими

структурами, как твой «Вихрь».

Внутри меня всё похолодело.

— Твой генерал Шеховцов думает, что он самый

умный, — Марк сделал шаг ближе, его голос упал до

едва различимого шепота, который перекрывался

шумом прибоя. — Он создал закрытый бункер в Москве

и думает, что весь мир слеп. Но его проект «Рой» уже

давно перерос рамки его личного контроля. Алексей,

присмотрись к Ксении и тем протоколам, которые ты

подписываешь. «Вихрь» — это не монолит. Это всего

лишь одна из пешек в гораздо более крупной игре. И

система, которой ты сейчас управляешь в своих

«симуляциях», имеет одну неприятную особенность.

Она помнит каждого, кто нажимал на триггер.

Отдыхай, Алексей. Наслаждайся этими днями с Леной и

детьми. Потому что когда ты вернешься в Москву, тебе

придется сделать выбор, от которого будет зависеть,

останется ли эта вилла твоим лучшим воспоминанием

или твоей последней золотой клеткой.

Марк похлопал меня по плечу своим железным

рукопожатием и медленно пошел в сторону своего

стеклянного дворца, оставив меня стоять на

остывающем песке под тяжелым, налитым свинцом

южным небом. Кольцо вокруг меня сжималось, и

каждый из тех, кто догадывался о моей тайне, бросал

мне свои страшные предупреждения. Первая половина

отпуска закончилась, и стеклянный рай окончательно

дал трещину.

Инерция покоя

Человеческая психика обладает удивительным

свойством — она умеет защищаться. Через полтора

недели жизни под тридцать три градуса по Цельсию

мой мозг окончательно включил режим

предохранителя. Тяжелые разговоры с отцом,

предостережения сестры, пугающие полунамеки Марка

и даже странный звонок Ксении — всё это начало

казаться какими-то надуманными, раздутыми от

стресса страхами.

Здесь, среди бесконечного глянца стеклянной виллы,

под звуки волн и детский смех, московский подземный

бункер превратился в блеклый, нереальный сон. Я

наконец-то сдался этому покою. Я просыпался не от

удушливого страха в четыре утра, а от того, что

Антошка пробирался в нашу спальню и щекотал мои

пятки морской травой. Я перестал ежеминутно

проверять карманы в поисках несуществующего

рабочего телефона. Я ушел в отпускной режим

окончательно...

Ночной улов и отцовский узел

На одиннадцатый день отпуска мы с отцом решили

порыбачить с деревянного пирса в самой тихой части

острова, когда вся вилла уже спала. Было около двух

часов ночи. Воздух стал прохладным, океан

превратился в черное жидкое зеркало, в котором

дрожали крупные южные звезды. Мы сидели на

складных стульях, тускло светил налобный фонарь

отца, а снасти тихо покачивались на воде.

— Пап, помнишь, как мы на реку Нару ходили, когда

мне лет двенадцать было? — тихо спросил я, глядя на

светящийся поплавок. — У меня тогда сорвался

огромный лещ, я чуть не расплакался.

Николай Васильевич негромко усмехнулся, поправляя

воротник легкой куртки. Над пирсом поплыл знакомый,

уютный дым его трубки.

— Помню, конечно, Лёшка. Ты тогда три дня со мной

не разговаривал, думал, это я тебе леску неправильно

привязал. А дело-то было в узле. Поспешил ты, затянул

не глядя. В нашем деле поспешность всегда колом

встает.

— Ты про рыбалку сейчас или про Шеховцова? —

улыбнулся я, поворачивая к нему голову.

Отец долго молчал, глядя на темный горизонт. Его

лицо, изрезанное глубокими морщинами, в полумраке

казалось высеченным из камня.

— Про жизнь, сынок. Я ведь вижу, что ты потихоньку

оттаиваешь. Глаза у тебя другие стали, домашние. Это

хорошо. Ленка твоя расцвела, вон как на тебя смотрит

— как в первый год после свадьбы. Ты ради этого покоя

зубами держись за землю. Но про узел не забывай.

Шеховцов — он ведь как та крупная рыба, понимаешь?

Он приманку дает знатную, жирную, но крючок у него с

обратной зазубриной. Ты сейчас отдыхай, спи полной

грудью, бегай с детьми. Но когда вернешься — узел

проверяй каждый день. Сам завязывай, своей рукой.

Никому свой доступ к жизни не отдавай.

В этот момент поплавок резко ушел под воду. Отец

коротко, по-военному выверенным движением подсек,

леска натянулась струной, и через минуту на доски

пирса шлепнулась крупная серебристая макрель,

бьющая хвостом в лунном свете.

— Вот видишь, — тихо сказал отец, аккуратно

освобождая крючок. — Если узел крепкий — добыча

твоя. А если гнилой — и рыбу упустишь, и пальцы

порежешь.

За кулисами семейного счастья

Днем на вилле царил ленивый хаос. Я помогал Лене

на огромной кухне — мы готовили обед на всю нашу

большую компанию. Окна были распахнуты настежь, в

комнату задувал жаркий ветер, а из динамиков

беспроводной системы тихо лился старый джаз. Ленка

в легком фартуке поверх купальника резала спелые

томаты, а я занимался соусом.

— Лёш, принеси, пожалуйста, оливковое масло из

кладовой, — попросила она, вытирая тыльной стороной

ладони прядь волос со лба.

Я принес бутылку, остановился сзади и обнял её за

талию, уткнувшись носом в шею. Она тихо охнула,

откладывая нож, и расслабилась в моих руках.

— Ну ты чего, поваренок, — Ленка повернулась в

моих объятиях, закинув руки мне на плечи. Её глаза