Теперь ты сам

Он спит, блин. Спит так, как спят люди, которым завтра опять придётся жить. Глубоко, без снов, будто отключили рубильник. Я в его возрасте так не умел. Я всё прокручивал, думал, возвращался, спорил с теми, кого уже давно не было.

День у него вышел… сомнительный. Не катастрофа - это важно. Катастрофы случаются позже, когда человек уже устал ошибаться.

Москва вокруг него - девяносто четвёртого года - другая. Грязная, резкая, нетерпеливая. Но в ней есть то, чего потом не станет: прямая угроза. Здесь не улыбаются перед ударом. Здесь сначала бьют, потом объясняют.

Он этого ещё не понимает. Он думает, что если не лезть - не тронут.

Тронут. Просто пока не решили - зачем.

Я смотрю на его руки. Они крепкие. Он этого не ценит. Я бы сейчас многое отдал за такие руки.

Ладно. Пусть спит. Завтра ему понадобится вся энергия, какая есть. О-хо-хо, ночь-то почти прошла.

Так, просыпается, болезный. Занавес!

В: Ближе к утру просыпаюсь от странных звуков и далеко не сразу соображаю, что они доносятся из-под соседней лавки. Мягкий, но очень внятный сигнал мобильника, кажется, слышан по всему отстойнику. Кидаюсь коршуном, прижимаю проклятую вещь к животу, накрываю шапкой, зажимаю локтями, чтобы заглушить пиликание. Вызов длится, наверное, минуту, за которую я успел согреться и пропотеть. Видно, очень важные дела у человека, если в такую рань (а, кстати, сколько нынче? - ага, 4.50) вызванивать Толика.

Я больше, чем уверен, что это незнакомый мне Зубов, но размышлять на эту тему не собираюсь. Вновь складываю шмотки в сумку, осторожно оглядываю окрестности из разных окон и, убедившись в полном безлюдии, покидаю промозглый вагон. Ноги ледяные, несмотря на общее нервное тепло, и я не просто бегу в сторону от состава, а высоко подпрыгиваю, стараясь ступать на носочки, размять пальцы, сделать на бегу некую гимнастику.

ДЕНЬ ВТОРОЙ