Алиса в стране без чудес

Рассуждать коварными метафорами у неё не получалось. Ведьмы не поддавались. Может быть, думала она, подперев голову рукой, жизнь человека вообще не сравнивается с шахматной фигурой, хотя и её направляет чья-то рука, движимая собственными амбициями. И если думать примитивно, тогда кто же он? Ответ пришёл неожиданно, словно вспышка в тёмной комнате: заряд. Жизнь одного человека похожа на заряд в электромагнитном поле, в пространстве, наполненном другими зарядами. Одни отталкивают, другие притягивают, третьи вообще не замечают твоего существования, но всё равно искажают силовые линии вокруг тебя. И результирующий вектор — стрелка, которая образуется из суммы всех этих отталкиваний и притяжений, — и есть человеческий путь. Не траектория, а равнодействующая множества многих, в том числе и внутренних величин. Можно рассчитать её по формуле, как на физике. Можно даже предсказать — если знать все исходные данные. Вот только исходных данных всегда не хватает.

Она тряхнула головой, отгоняя наваждение, и потянулась к стопке учебников. Пальцы наугад выхватили одну из книг — потрёпанный томик в мягкой обложке. Она открыла на случайной странице и пробежала глазами верхнюю строчку. «Максим».

Максим Горький. Алексей Максимович Пешков. Алиса скривилась так, словно выжила на язык лимон. Она не любила его. Даже ненавидела устоявшейся ненавистью, не имевшей ни малейшего отношения к его творчеству. Буревестник революции, основоположник соцреализма, певец босяков — всё это было тут ни при чём. Корни её неприязни уходили глубоко в детство, в какую-то мутную, полузабытую историю, связанную с дедом и томиком «Матери», который тот швырнул в стену. Но это было давно и неважно. Важно было другое: Горького нужно было сдавать.

И потому — холодно, методично, без души — она выписывала в толстую разлинованную тетрадь образы: Данко с его вырванным сердцем, освещающим путь во тьме. Ларра, обречённый на вечное одиночество за свою гордыню — пародия на сверхчеловека, жалкая и страшная одновременно. Пародия на Толстого в «На дне» — велеречивый странник Лука с его утешительной ложью. И через запятую, словно пункты в канцелярском отчёте, — темы: смысл жизни, любовь, свобода. Слова, которые под пером Горького становились лозунгами, а под пером Алисы — просто строчками в тетради, которые нужно запомнить, чтобы потом, на экзамене, без запинки выдать и забыть.

Телефон завибрировал, прервав её механическую работу. Экран вспыхнул уведомлением из весёлых картинок. Алиса нахмурилась и открыла чат. Внутри кипела жизнь — десятки непрочитанных сообщений, стикеры и бесконечные тройные скобочки.

Ниже Лера прикрепила картинку — коллаж из старых советских открыток с персонажами детских журналов, а рядом, словно подписи к музейным экспонатам, — имена членов их компании. Максим был представлен большеголовым Гурвинеком —чешским мальчиком-марионеткой с выпадающими из орбит глазами и вечно открытым в немом крике ртом. Тим и Том — Карандашом и Самоделкиным, двумя неразлучными волшебниками из «Весёлых картинок», и это было до того в точку, что Алиса фыркнула. Варя — какого-то чёрта — Чебурашка. Маленькая, потерянная, вечно не в своей тарелке. Лера, по своему бывшему местопребыванию в журнале, — Мурзилка, рыжий и вездесущий. А Алиса...

Алиса — Петрушка. Балаганный шут, кривляка, балабол с колпаком на голове. Она смотрела на эту картинку и не знала, обижаться ей или смеяться. С одной стороны — что за чушь? С другой — может, они и правы? Она и есть Петрушка, образ русского разгильдяйства и алкоголизма.

Телефон разрывался. Сообщения сыпались одно за другим перебивая друг друга, договариваясь, споря, смеясь. Назначали время и место встречи. Лера писала капслоком, Максим вставлял свои дурацкие шутки, Варя робко уточняла детали, и даже Тим с Томом, кажется, отметились парой сообщений, хотя отличить их друг от друга в чате было невозможно.

Алиса долго смотрела на экран. Мигающий курсор в строке ввода словно подмигивал ей, приглашая присоединиться. И она — Петрушка, слон, заряд в чужом поле, кто угодно, — взяла телефон и набрала короткое: «Хорошо. Я приду. Время и место — супер». И, помедлив секунду, добавила смеющийся смайлик. Петрушка так Петрушка. Не самая плохая роль в балагане.

Не успела Алиса отложить телефон, как он снова завибрировал — на этот раз настойчиво, требовательно, словно требуя немедленного внимания. Экран вспыхнул уведомлением за уведомлением. Том. Он атаковал личку чередой коротких, рубленых сообщений, каждое из которых прилетало быстрее, чем она успевала прочитать предыдущее.

«Привет»

«Как дела?»

«Чё делаешь?»

«Слушай»

«А ты придёшь?»

«Я просто спросил»

«Ну чё ты молчишь?»

«Алиса»

«Ау»

«Ты же онлайн»

«Я вижу»

«Не игнорь»

Алиса смотрела на этот словесный поток, и в груди у неё медленно, как чайник на плите, закипала смесь досады, неловкости и где-то глубоко-глубоко, под рёбрами, крошечной, противной искорки любопытства. Она вспомнила слова Вари: «Том поспорил, что за неделю сделает тебя своей девушкой». Внезапная, лихорадочная настойчивость. Не интерес, не симпатия — всего лишь спор. Пари. Ставка. Она — разменная монета в дурацком соревновании.

Жар в груди усилился. Он был липким и неприятным, как испарина во время болезни. Алиса старательно игнорировала сообщения — просто смахивала их с экрана, не открывая, оставляя висеть непрочитанными. Пусть помучается и увидит две серые галочки: она здесь, читает, но просто не хочет отвечать. Это было жестоко, но, положа руку на сердце, не более жестоко, чем делать человека объектом спора.

Однако мысли её сейчас занимал вовсе не Том. Гораздо больше Алису интересовала другая фигура из «весёлых картинок» — Гурвинек-Максим. Что она вообще знала о нём? Только то, что он вечно крутится рядом с Лерой, шутит, балагурит, организует встречи-посиделки, какие-то дурацкие групповые чаты с не менее дурацкими названиями. Он казался фигурой без прошлого, парень, один из многих. Но Алиса чуяла: за этим балагурством что-то кроется.

Интернет, как всегда, был скуп на значительное, но щедр на пустое. Фотографии с мероприятий без названия. Отметки на мёртвых страницах. Размытые снимки в чьих-то сторис. Алиса перебирала эти цифровые осколки, как археолог — черепки разбитого кувшина, пытаясь сложить из них целостную картину.

И постепенно картина начала вырисовываться. Вернее, не сама картина, а её фон.

Максим Максимович оказался фигурой куда более заметной. Давно окончивший техничсекий-университет, судя по скупым фото с выпускного, — он никогда не работал по специальности, а крутился в около культурных тусовках, пахнущих не то меценатством, не то муниципальным пиаром. Молодёжные фестивали, городские конкурсы, форумы инициативной молодёжи, он подавал гранты один за другим, осваивая молодёжь. На фотографиях он выглядел именно так, как должен выглядеть человек его положения: неброский костюм, улыбка, рукопожатие — крепкое. Организатор. Функция. Человек-грант.

И глядя на эти фотографии, Алиса вдруг с пугающей ясностью увидела будущее Максима. Вот он, Гурвинек, большеголовый весельчак с выпадающими из орбит глазами, пока ещё молодой, смешной, свой в доску. Но пройдёт десять лет — и он начнёт лысеть. ОН начнёт полнеть, врастать в костюмы, кресла, в бесконечную череду грантов и отчётов. И станет не менее нелепым, чем его папаша, но уже по-другому. Не смешно нелепым, а грустно, над кем не смеются в голос, а лишь усмехаются в кулак, когда он отворачивается.

Алиса откинулась на стуле и вдруг поймала себя на мысли, что ей немного жаль Максима. Не сейчас — сейчас он был просто смешным парнем с дурацким ником. А того, будущего Максима, который ещё не знает, кем ему предстоит стать. Или знает, но не подаёт виду. Кто их разберёт, этих Гурвинеков.

Телефон снова пиликнул — очередное сообщение от Тома. Она, не глядя, смахнула его в сторону.

«Хватит сегодня чужих амбиций.»

День третий

1.

Утром Алиса сидела за столом, поджав ноги по-турецки, и изучала устройство фотоаппарата с дотошностью, которая могла зацепить мастера. Диафрагма. Выдержка. Светочувствительность. Композиция кадра, правило третей, золотое сечение. Термины пересыпались из гиперссылок пустынными барханами, грозясь похоронить всё что было до них.

Через час теории ей стало тесно в четырёх стенах, её распирало от энтузиазма понажимать премудрых кнопок старого фотоаппарата, выстраивающих интересную кинематическую схему до необходимого действия. Она поднялась, потянулась до хруста в позвоночнике и взяла со стола связку ключей. Она вышла из квартиры, пересекла лестничную клетку и, помедлив лишь секунду, вставила ключ в замочную скважину заветной двери. Замок поддался с тихим, почти покорным щелчком.

В квартире деда было тихо. Ватная тишина в безжизненном помещении давила на слух. Воздух стоял спёртый, неподвижный, пахнущий пылью, старыми книгами, сладкими барбарисками и некоторой подкисшей вонью, что Алиса не сразу смогла опознать. Она прошла вглубь, и запах усилился. Источник нашёлся быстро: холодильник Бирюса, который второпях дед забыл закрыть. Внутри, за не плотно закрытой дверцей, успело образоваться целое болото из тонущих в сером льду продуктов. Запах был тошнотворный, липкий, он оседал на языке и не желал выветриваться, несмотря на приоткрытую Алисой форточку в кухне. Зажав нос рукавом, быстро захлопнула дверцу обратно. Пусть пока так. С этим она ничего поделать не могла.

Она двинулась дальше, и каждый шаг отдавался в тишине эхом. Квартира была небольшая, но плотно забитая деревянными поверхностями. Тумбочки, шкафчики, полки, мелочёвка: старые фигурки, коробочки с винтиками неизвестного назначения, лупы, засохшие пузырьки с чернилами. Вещи, имевшие смысл только для хозяина, теперь превратились отражающий звук хлам, по совместительству являющимися доказательствам его бывшего существования в пространстве.

Она вошла в ванную комнату, которую про себя всегда называла «красной» из-за красной лампочки, вверченной в основной плафон, который заливал всё вокруг тревожным светом, похожим на разбавленный гранатовый сок. Даже сейчас, выключенный, он висел под потолком, как большой, налитый кровью глаз, и Алисе стало не по себе.

Она встала на место у окна, где, по её предположениям, дед каждое утро делал зарядку. На подоконнике, стояла батарея бутылок с водой. Что-то тянуло её дальше. Смутное, ещё не оформившееся в слова желание, указало ей на шкаф с вырезанными ветками. Чувство не подвило теснили сотни разноцветных, толстых альбомов. Она села на пол, скрестив ноги, и взяла с нижней полки первый попавшийся. В потёртом коленкоровом переплёте, с тиснёным годом на обложке — почти её ровесник. Алиса открыла его и принялась листать. Страницы были заполнены фотографиями. Чёрно-белые, цветные, выцветшие от времени— дед, фотографировал много и с ненасытной, почти маниакальной жадностью. Но по мере того, как она переворачивала страницу за страницей, её начинало охватывать тревожное чувство. Альбом постепенно перешёл к одному типу постановки, камера у кона, дерево, идущая из дома Алиса.

Она пролистала каждый альбом с полки. Это заняло около пяти минут мгновенного перелистывания. Человек, создавший этот архив, фотографировал каждый момент, когда она выходила из дома.

Она держала его многолетний труд, чувствуя, как пальцы леденеют. Страница за страницей — она росла, менялась, смеялась, хмурилась, махала кому-то рукой, не подозревая, что на неё смотрит объектив.

Громкий, резкий звук разорвал тишину. Кто-то пытался открыть входную дверь.

Алиса замерла. Сердце ударило в грудную клетку с такой силой, что в глазах потемнело. Ключ в замке. Чужой ключ. Чья-то рука на дверной ручке. Она сидела на полу, не в силах пошевелиться, и слушала, как металл скребётся о металл — неуверенно, сбивчиво, словно тот, кто стоял по ту сторону, тоже нервничал.

От неожиданности её собственная рука дёрнулась — резко, неконтролируемо, — и задела стоящий на полу стакан с мутной, бордовой водой. Стакан опрокинулся на раскрытый альбом. Тёмная жидкость растеклась по страницам, впитываясь в бумагу, заливая её спину, размывая контур, превращая фотографии в грязные, бесформенные пятна.

— Чёрт, чёрт, чёрт! — зашептала Алиса, хватая альбом и пытаясь стряхнуть с него влагу.

Она действовала лихорадочно, но старалась производить как можно меньше шума. Стянула с себя кофту, оставшись в одной футболке, и принялась промокать страницы тканью — осторожно, боясь медлить. Сердце колотилось в горле. Руки дрожали. Она слышала, как по ту сторону двери кто-то ворочает ключом — снова и снова, безуспешно, с нарастающим раздражением. Замок не поддавался.

Алиса вдруг поняла — в один ослепительно ясный миг, — кто это. Это мог быть только он. Только один человек, кроме неё, имел ключ от этой квартиры и находился в одном с ней городе. Зайцев.

Она замерла, прижимая к груди мокрый, испорченный альбом, и слушала. Шаги за дверью стихли, но лишь на секунду. А потом раздались снова — теперь уже удаляющиеся. Кажется, он ушёл. Или сделал вид, что ушёл. Алиса не знала. Она сидела на полу комнаты, среди чужих альбомов, с мокрыми руками думала о том, что дед, оказывается, смотрел на неё всё это время, пока она боялась к нему подойти.

Как только звук шагов за дверью стих, растворившись в гулкой тишине подъезда, Алиса сорвалась с места. Она влетела в ванную комнату, едва не поскользнувшись на кафеле, и, включив воду на полный напор, принялась лихорадочно оттирать фотографии. Пальцы её дрожали, дыхание сбивалось.

При свете красной лампы она тёрла и тёрла, но бумага не хотела отдавать впитавшуюся влагу, она покрывалась жёлтой, отталкивающего оттенка корочкой, словно старая рана, которую бередили. Вода разносила пигмент дальше, размазывая изображение по странице грязными разводами. Алиса в отчаянии отбросила кофту и уставилась на уродливый результат своих трудов.

Мысли её заметались, как вспугнутые птицы. Что делать? Дед поймёт мгновенно, что в его архиве, в его лично выстроенном мире кто-то рылся. А Зайцев — Зайцев может понять, что она подменила ключ, если он...

В её голове взвыла сирена, оглушительная, как при воздушной тревоге. Она вернула альбом на место. Ключ от её квартиры лежал сейчас в кармане Зайцева, — это единственное, что имело значение. Если он догадается применить его к её двери, если просто из любопытства, из случайного порыва вставит его в замочную скважину то всё рухнет. Обман вскроется, и последствия будут не просто неприятными, они будут фатальными. Дед увидит, задаст вопросы, сопоставит факты, и всё — каждая мелочь, каждая невинная случайность — сложится против неё в уничтожающую картину.

Алиса неслась вверх по лестнице, перепрыгивая через ступеньку цепляясь за перила, и каждый шаг отдавался в висках пульсирующим притоком крови. Истерика подступала, и Алиса уже не пыталась её сдерживать — она лишь надеялась, что успеет. Успеет прежде, чем Зайцев вставит ключ в замок. Прежде, чем он поймёт. Прежде, чем всё кончится.

На площадке между этажами она замерла.

У двери её квартиры, стоял Зайцев. В одной руке он держал связку ключей, которую она сама, своими руками, подсунула ему, — и они в тусклом свете подъездной лампочки кружились в бесноватом танце бликов. Зайцев не пытался открыть дверь — он просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и, кажется, только собирался постучать. На голове у него сидела большая, плотно прилегающая к ушам гарнитура, оставляющая человека в вакууме собственной музыки.

— Зайцев! — окликнула его Алиса, но собственный голос показался ей чужим — робким, виноватым, истеричным. Слишком тонким. Слишком громким в этой гулкой тишине. — Зайцев!

Он не обернулся. Не услышал.

Алиса набрала в грудь побольше воздуха — получилось судорожно, с всхлипом, — и заставила себя собраться. Она подошла к нему сзади, чувствуя, как дрожат колени, и одёрнула за плечо. Резко. Почти грубо.

Зайцев вздрогнул, обернулся, стаскивая наушники, — и его глаза округлились. На лице Алисы, должно быть, отражалась такая невообразимая смесь эмоций что он на мгновение окаменел, забыв поздороваться, забыв про всё на свете.

— Алиса? — спросил он наконец, и в голосе его прозвучало искреннее, непритворное беспокойство. — У тебя всё нормально? Ты какая-то... бледная. Случилось что-то?

— Да, — выпалила она, и тут же поправилась: — Нет. То есть да, всё нормально. Просто я тебя не ожидала увидеть сегодня. Вот и всё. Неожиданно.

Он смотрел на неё всё с тем же недоумением, но потом его взгляд скользнул вниз, на собственную руку, в которой он всё ещё вертел связкой ключей. И жест этот был красноречивее всяких слов. Медленное, почти задумчивое вращение кольца вокруг пальца. Он как бы давал понять: я принял твой шаг на сближение. Я заметил. Я оценил. Но вслух ничего не сказал, видимо, осознав, что знак — это ещё не приглашение, а жест — это не договор. Доверие — штука сложная. Его не вручают, как ключ от домофона. Его выращивают, как редкий цветок. Медленно. Терпеливо. С оглядкой.

Алиса, заметив этот жест, внутренне сжалась, но внешне — наоборот, расправила плечи и решительно оттеснила его от двери, встав между ним и замком.

— Сейчас, сейчас, — забормотала она, притворно всовывая свой ключ в скважину и дёргая ручку. — Ты знаешь, эти старые двери, они все такие... Вечно заедают. То ли рассохлись, то ли ещё что. Времени нет починить, сама понимаешь. Но зачем чинить, если знаешь секрет? Вот смотри: надо просто надавить вверх, вот так, и одновременно повернуть, и — оп! — открывается. Видишь? Старая школа, никаких заморочек.

Она болтала без умолку, заполняя пространство словами, чтобы он не заметил, как дрожат её пальцы. Наконец замок поддался, дверь распахнулась, и Алиса, всё ещё с бешеными, лихорадочно блестящими глазами, нехотя отступила в сторону, пропуская гостя в прихожую.

— Проходи, — сказала она, и это прозвучало почти как приговор.

Из кухни, привлечённая шумом, выглянула мама. Она стояла в проёме, в фартуке, с деревянной ложкой в одной руке и с полотенцем в другой, и лицо её озарилось искренней, безмерной радостью, какой Алиса у неё давно не видела.

— Ой! Сашенька! — всплеснула она руками, и ложка описала в воздухе полукруг, едва не задев косяк. — А мы тебя сегодня и не ждали! Вот так сюрприз! Ну проходи, проходи, чего встал на пороге! Я как раз завтрак готовлю, сейчас чайник поставлю. Ты голодный, наверное? С уроками поможешь Алисе? Она у меня сегодня что-то сама не своя — может, хоть ты её в чувство приведёшь своей фотографией!

Алиса закрыла дверь и на мгновение прижалась спиной к холодной, спасительной тверди закрыла глаза. Выдохнула. Открыла. Зайцев уже разувался в прихожей, а мама щебетала что-то про пирожки с вишней, оставшиеся с воскресенья. Всё шло своим чередом. Всё было как всегда. Только вот в животе у Алисы всё ещё порхали бармаглоты.

— Зайцев, — сказала Алиса, стараясь, чтобы голос звучал буднично, почти небрежно, — руки помой.

Он кивнул и скрылся за дверью, а Алиса, не теряя ни секунды, метнулась к сиротливо лежащей связке ключей. Пальцы её действовали быстро, она сняла с кольца дубликат и заменила его оригиналом, что лежал у неё в кармане и жёг бедро, словно раскалённый гвоздь, забитый чёртом. Металл звякнул, кольцо сомкнулось, и Алиса выдохнула по-настоящему глубоко. Связка вернулась на тумбочку, будто ничего и не было.

На кухне Зайцев, уже успевший освоиться, снова уплетал зефир, что принёс в воскресенье в качестве гостинца, весь пакет, до последней подушечки, он прикончил сам. Алиса, войдя и увидев опустевшую упаковку, не удержалась от нервного смешка.

— Ничего себе гость, — фыркнула она, усаживаясь, напротив. — Принёс, сам съел. Честно — уважаю.

Зайцев смущённо пожал плечами и Алиса, улучив момент, пока мама возилась с заваркой у плиты, решилась начать разговор. О том, что вертелось на языке с самого первого дня их знакомства.

— Слушай, а Лера... — начала он вполголоса, наклонившись чуть ближе. — Чем она вообще занимается? Ну, помимо школы? Она в команде, вроде, за главную. Наверняка что-то интересное есть ещё.

Алиса покривилась от неловкости и бросила на Звайцева предупреждающий взгляд. Мол, не при маме.

Но мама уже обернулась от плиты и, поставив чайник на стол, радостно вклинилась в разговор:

— А что за группа? Лера? Вы о чём, молодёжь? Колись давайте!

Зайцев ухватился за телефон.

— Да мы тут собираемся иногда, компанией, — забормотал он, листая мессенджер. — Вот, у нас группа есть, «Весёлые картинки».

Мама заглянула в телефон и прыснула со смеху, а Алиса мысленно закатила глаза. Господи, только этого не хватало.

Но мама уже переключилась на другую волну, и Алиса была ей за это безмерно благодарна. Потому что если бы не мамина инициативность с сыплющимися один за другим вопросами — «Что сегодня делали?», «Какие предметы были?», «А ты что сдавать собираешься, Саш?», «А куда поступать думаешь?» — Алиса давно бы завалилась. Она чувствовала это почти физически: стоит маме выйти из комнаты хоть на минуту, и она провалится лицом в стол.

Поэтому она сидела и молча радовалась, что мама трещит без умолку, не давая Зайцеву обратиться к ней напрямую. А он, надо отдать ему должное, держался достойно. Говорил о театральных студиях, в которые когда-то ходил, о кино, которое смотрел запоем, о чёрно-белых фильмах с субтитрами и без, о режиссёрах, чьи имена Алиса слышала впервые, но на всякий случай кивала с умным видом.

Наконец мама, взглянув на часы, засобиралась — ей нужно было на работу, и Зайцев, кажется, воспринял это как сигнал к отступлению. Они вышли в коридор, и Алиса, накинув новую кофту, вышла проводить его на лестничную клетку.

В подъезде было тихо, лампа мерно гудела под потолком, заливая площадку. Зайцев мялся, переступая с ноги на ногу.

— Слушай, — начала она, понизив голос, — ну, насчёт Леры... Ты спрашивал, чем она занимается. Это, в общем... она просила никому не рассказывать. Серьёзно. Я обещала.

Зайцев уставился на него с откровенным недоумением. Он-то официально состоял в отношениях.

— Алиса, — сказала он медленно, взвешивая каждое слово, — я вообще-то теперь с ней. В одной лодке, как ты выражаешься. Мне можно знать. Или ты думаешь, я побегу разбалтывать всем подряд?

Он потупился. На щеках его проступил румянец, и Алиса вдруг заметила, что уши у него горят — совсем как у неё самой в моменты сильного смущения.

— Танцами, — выдохнула он наконец, и слово это прозвучало так, словно она выдавала государственную тайну. — Она танцами занимается. Практически стриптизом, не помню, как называется. Но ей кажется, что это... ну, что это не круто. Что все будут смеяться. Поэтому она и просила не рассказывать.

— Понятно, — сказал Зайцев, и уголки его губ дрогнули в улыбке под действием накатывающих лавиной слов. — Секрет Полишинеля. Ладно, я никому не скажу. Танцы — это... нормально, кстати. Я когда-то гимнастикой занимался. Художественной. Так что я тебя понимаю. Её то есть. Понимаю.

— И ещё, не пойми меня неправильно, ты мне скажи если увидишь, что к ней Максим клеится, не нравится он мне, всё время рядом маячит, не здорово это совсем.

— Как скажешь.

Зайцев, кажется, испытал огромное облегчение. Он выдохнул, расправил плечи и вдруг, словно вспомнив что-то, добавил уже совсем другим тоном:

— А я, кстати, хотел сегодня позаниматься фотографией. Но что-то с дверью случилось — ключ вроде подходит, а замок не открывается. Может, дед перепутал связки, дал не те ключи? Надо будет у него спросить.

Алиса мгновенно перебрала в голове картину оставленной квартиры: альбом в шкафу, мокрая тряпка, стакан, бордовые разводы. Убрала ли она всё? Хорошо ли убрала? Вроде да.

— А ты попробуй приподнять дверь, — сказала она вслух, и голос её прозвучал лениво. — За ручку. Вверх, а потом поворачивай. У нас тут все старые двери такие. Рассохлись. Я тебе как специалист по старым дверям говорю.

Он посмотрел на неё с сомнением, но кивнул.

— Ладно. Попробую. Спасибо за совет.

— Обращайся, — Алиса привалилась плечом к дверному косяку и скрестила руки на груди. — Я вообще кладезь полезных советов. Особенно по части всего, что заедает и не открывается.

Зайцев улыбнулся и начал спускаться по лестнице. Алиса смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в полумраке пролёта, и только тогда позволила себе выдохнуть.

И действительно, дверь, приподнятая за ручку, с подходящим ключом, со второго раза поддалась. Замок щёлкнул и тяжёлая деревянная створка медленно, с протяжным скрипом отворилась, впуская Зайцева в нутро дедовой квартиры.

Он не стал долго копаться. Не принялся, как она боялась, обходить комнаты, заглядывать в шкафы, перебирать альбомы. Вместо этого он прошёл прямо в спальню. На столе, прикрытый от пыли куском плотной ткани, лежал фотоаппарат. Тяжёлый, плёночный, с металлическим корпусом, местами облупившимся до латуни. Рядом, в картонной коробке из-под печенья, были сложены плёнки — свёрнутые в тугие рулончики, перетянутые резинками, подписанные бисерным почерком.