Алиса в стране без чудес

Алиса помнила, что в той квартире было очень светло. Много рамок с картинами под стеклом, они прямо слепили глаза радужными бликами, словно в комнате всё время шёл слепой дождь. Другие фрагменты памяти о деде были столь свежи, что воспоминаниями их было назвать тяжело. Оставалось только подмечать: несмотря на хромоту, он был здоровым — авоськи с ящиками клубники в квартиру только так и тягал. Кажется, жил он один.

Воскресный день мягко обнимал одеяло, которым мама накрыла её ночью. Она немного понежилась в тепле: ветер дул сквозь не заделанные к зиме щели, и воздух в комнате стоял прохладный и приятный. Нехотя она встала, навела марафет. Мама ещё спала, она лежала в отдельной соседней комнате на своей половине двуспальной кровати, укутанная в цветастый плед. Как котёнок, подумала Алиса.

Она быстро поела борща. В холодильнике звенели бутылки полусладкого нераспечатанного и глядя на это Алиса легко выдохнула. Посмотрела на одинокую горбушку и решила сходить в магазин. Натянула свитер с джинсами, накинула на плечи джинсовку.

Во дворе было хорошо. Бабушки выглядывали с балконов вешенками с глазастых сосен этажек. А она сидела на холодной лавке и слушала как шумит листва. Под утро прошёл дождь. Она сняла лужицу на мыльницу, в ней отражается кусочек здания с листьями. Нелепость, — подумала она, как бы смеясь над желанием снимать такую банальность, как геометрические формы и смехотворность перифразы отражения с оригиналом в отсутствии поляризации.

Быстро купив две булки серого, она расположилась на скамейке подле магазина. Вокруг собрались наглые голуби, топорщащие выкупанные в бензине пёрышки на шейках и грудках, их красные лапки семенили по окуркам, а пухленькие тельца, сравнимые с батонами, сталкивались под мягкое урканье.

— Ну нет, ребята, сами давайте, — сказала Алиса завидев их оранжевые глазки.

Птицы не спешили. Один особенно нахальный уселся рядом и уставился огромным глазом.

— Будешь прикармливать? — раздался голос из-за спины.

— Или просто дразнишь бедняков? — добавил тот же голос, но уже с другой стороны.

Она повернула голову и увидела компанию. Говорили близнецы Тим и Том. Один, с лицом чуть более живым и насмешливым, хмыкнул и протянул руку для пожатия, при этом он как-то странно потянулся корпусом, будто собирался не руку пожать, а в щёку чмокнуть. Ну и тип, — подумала Алиса, а сама покраснела.

— Ни то ни другое, — она улыбнулась уголком рта. — А что?

— Да так. Может, орнитолога-любителя в команду возьмём?

— А что, у нас в питушарне… — Алиса осеклась, почувствовав, как слово само выскочило. — Ой, простите, ради бога. В курятнике? Птичнике? Какое-то слово вылетело из головы.

— Да ладно, — махнул рукой первый близнец. — У нас просто проект. Идея была — дрессировать птиц.

— Я серьёзно ребёнок, прости, если задела за живое.

— Нам для искусства, — перебил её второй, с более тяжёлым взглядом. — Орнитолог нужен, чтобы птиц укрощать.

Алиса приподняла играючи бровь в стороне Тима.

— Вам, наверное, не орнитолог нужен, — осторожно сказала она.

— Ой, да хватит, ты же поняла, о чём речь, — вмешался Том. — Пошли с нами, нам вообще люди нужны.

— Погодите, — сказал Максим, которого Алиса до этого не заметила. Он был покрупнее, старый как папа Карло, с короткой стрижкой и острым, чуть хищным носом. — Не любого же подряд. Того, кто реально хочет и может быть полезен.

— А вдруг я уже хочу птиц укрощать, — спокойно ответила Алиса, — только не знаю где. Вы набросали название?

— Позвольте, — начал Том с напускной торжественностью. — Мы…

— Не придумали ещё название, — перебила его Лера.

Она стояла чуть поодаль в широких штанах, топе и расстёгнутом пуховике, который держался на плечах, как белый плащ.

И вот уже к Алисе присоседилась компания, стиснувшая её по бокам, нависающая над головой, будто она оказалась в центре заворачивающейся стометровой волны, готовой обрушится на берега далёкой Японии.

— Да разве важно, как оно называется? — выдал Макс, поправляя воротник.

Алиса сжала хлеб в руках. Чёрствые булки хрустнули под пальцами.

— Слушайте, — начала она, осторожно пододвигаясь к краю скамейки, — я, конечно, рада поболтать, но у меня…

— Искусство, — перебил её Том, — оно меняет жизни. Ты понимаешь? Не просто картинки на стенах. Оно перекраивает человека.

— Да, я в курсе, — вежливо сказала Алиса, пытаясь пристроить хлеб в пакет. — У меня вообще-то…

— Вот ты, например, — подхватил Максим, положив тяжёлую руку на спинку скамейки за её спиной, — ты же видишь мир иначе. Мы заметили. Ты не как все.

— Спасибо, конечно, но…

— А возьми любую великую личность, — продолжал Максим, не замечая её попыток вставить слово. — На них же всё искусство влияло. С детства. Формировало.

Близнецы одобрительно закивали. Один даже цокнул языком, будто поставил точку в споре.

— А назовёшь хоть пару исторических личностей, на которых искусство реально повлияло? — тихо, почти про себя, спросила Варя сидящая на краю лавки.

Её почти не было слышно. Вопрос затерялся в общем галдеже, Максим что-то доказывал близнецу справа, тот отмахивался, пока брат жевал булку, которую отщипнул понятно откуда.

Но вопрос не затерялся в голове Алисы.

Она запомнила. И на секунду даже замерла, фокусируя взгляд на сегодняшнем образе Вари. Маленькая она, с заколкой в виде вишни на светлых волосах. Глаза красноватые, будто только что плакала или готова расплакаться в любую секунду, но глаза она отвела, её окликнул Максим.

— Ладно, — сказала Алиса, резко поднимаясь. — Спасибо за компанию, правда. Но если у вас будет готовая концепция — я посмотрю.

Она уже сделала шаг, когда рука Тима, схватила её за пакет с хлебом.

— Мы тебя подождём, — сказал он с усмешкой. — Ты не отвертишься.

— Будьте любезны, — ответила Алиса, мягко, но решительно выдёргивая пакет, — не вырывать последние хлеба.

Она развернулась и пошла быстрым шагом, пока компания не опомнилась. За спиной уже слышался смех — кто-то начал рассказывать локальную шутку про мурзилок под исказившееся нетерпением лицо Леры, вынувшей из кармана алый берет, один близнец дразнил второго, Максим что-то доказывал про устройство мира, пока обитатели оного его не замечали.

Алиса выдохнула, только отойдя за угол дома.

Всем людям нужны знакомые и друзья. Наверное, не потому, что с ними не скучно, и даже не из-за карьеры, и не из-за того, что человек — существо социальное. Просто нужно быть с кем-то. Сверять реакцию. Пробовать решения на чужом отклике. Наверное, для этого и нужны друзья. Или питомцы. Или, на худой конец, растения.

Из всех обитателей космического зоопарка выделялся Тим. Он жил в её поле зрения отдельно от брата, маячившего на заднем плане, громко, липко, с непонятно почему бесящей шуткой про Сашу Грей, которую он повторял каждый раз, будто она была единственной комедийной жемчужиной в его скудном репертуаре. А Тим... Тим парил аистом над этим богом забытым болотом в центре Бишкека.

Алиса смотрела на него и видела тонкое, умное лицо. Лоб с ранними залысинами, делающими его похожим на философа-неудачника из французского кино. Тонкая переносица, прищуренные глаза, он всё время пытался сфокусироваться на чём-то интересном, а когда не мог найти это в окружающей действительности, то создавал сам. Ей хотелось, чтобы он назвал её Лисичкой — не Алисой, именно так, хитро и ласково, в такт её имени. А она бы в ответ назвала его просто Котиком. И не важно, что половина друзей звала его Тимоном, а вторая половина — Карандашом. В этом и была магия: в совпадении частой клички животных с полным именем, в этой игре, доступной только им двоим. Котик и Лисичка. Хищники, гуляющие сами по себе, но встретившиеся в одной клетке космического-зоопарка.

Летом он пригласил её в «Россию», в старый кинотеатр, где попкорн пах подсолнечным маслом, а в фойе висели постеры нашумевших яиц судьбы. Они пошли на «Анабель». Алиса любила хорроры той особенной любовью, с какой любят старые кошмары: когда страшно, но ты сидишь в тёплом зале, и между тобой и экраном памяти целая пропасть. Скримеры, тени, старая музыка тридцатых годов США, всё это щекотало нервы и трогало девичью душу. В этом, наверное, и была ошибка Тима.

Потому был не скучным. Не тем, где проклятая актёрская игра заставляет героев разговаривать шёпотом в пустых коридорах, а сюжет ведёт их к финалу, в котором они рискуют ничем. Нет, здесь было по-настоящему жутко: кукла с фарфоровым лицом, последствия полиомиелита, и напряжение перед ожидаемым чёртиком из табакерки. Алиса вжималась в кресло, сжимая подлокотники так, что побелели костяшки. Её правая рука лежала на подлокотнике, совершенно беззащитная, открытая ладонью вверх, как последний островок здравого смысла в море ужаса. Тим сидел справа. Его рука лежала в каких-то сантиметрах, Алиса чувствовала тепло, исходящее от его кожи, как от нагретого солнцем камня. Она ждала. Даже на секунду забыла про экран, Анабель, дурацкий скрип протеза, от которого вздрогнул весь зал. Она ждала, что он накроет её ладонь своей.

Но он не взял её за руку.

Просто сидел и смотрел прямо, как заворожённый, на экран, где демон мужского пола вселялся в очередную девственную девушку. Его профиль в свете кинопроектора был острым и прекрасным, но рука осталась неподвижной. Может, он стеснялся. Может, думал, что момент, когда на экране убивают ребёнка, не подходящий. А может, ему просто было не страшно, и он не искал защиты. Этого Алиса не знала. Фильм кончился. Вспыхнул свет, жёлтый и безжалостный. И они вышли на улицу, в духоту августовского вечера, всё ещё держа дистанцию в проклятые фильмом сантиметры.

Эх, может, потом... Думала Алиса, глядя, как Тим поправляет волосы у виска. Может, на «Проклятии монахини». Или вообще на чём-то до жути скучном, вроде снятой местными режиссёрами драмы. Там бы он точно взял её за руку. Или она сама возьмёт.

У подъезда стоял мальчик. Высокий, дрыщавенький, как тростинка; лохматая голова напоминала одуванчик. Алиса сфотографировала его со спины и получилось так, будто он выныривает из расщелины между двумя цементными блоками на тротуаре. Росток всегда найдёт себе дорогу, подумала она. Этого парня она видела впервые. Она обошла его, открыла дверь и как бы случайно посмотрела в его сторону.

«Етижи-пассатижи. Уже день пожилых.»

Пожаловал старый знакомый Зайцев. Уж забыла, всё-таки забыла мама сообщить. Из пышного и пушистого кролика он превратился в матёрого серого, жаль глаза не косые. А так сразу бы открыла сезон охоты на переростков. На шее у него висел советский «Зенит». Прощелыга, — подумала Алиса.

«Даже если захочет, то не откупится. Он её точно не узнал, хотя взгляд задержался заметно дольше положенного. Ну и поделом тебе, Зайцев.»

Алиса хлопнула дверью.

«Не буду тебя впускать, хоть ты тресни.»

Как вдруг она столкнулась с матерью в вафельном халате.

— Доброе утро. А там пришёл…

Но она не успела договорить. Алиса перебила:

— Кто пришёл, мама? Никто не пришёл. Никаких людей там нет. Ты только проснулась, жизнь лунатиков тяжела. Проходи обратно в квартиру, я хлеб для борща принесла.

Она протянула матери булку, старательно взяла её под талию и подтолкнула в сторону спасительно-оборонительной двери квартиры, где можно было бы отключить домофон и стерпеть натиск противника.

— Да что такое? — мама упиралась. — Может, Саша забыла, и уже поздно было. Ну не выкидывать же его за шкирку. Алиса, да погоди ты!

Алиса остановилась.

— Да я видеть его не могу, мам.

— Да что тебе стоит? Просто парень. Он уже и забыл тебя.

— Оказывается Я не забыла.

— Да к чёрту, — мама вздохнула. — Подумай… о, подумай логически. Если ты его не возьмёшь, придётся всё мыть одной.

— Да я лучше отдраю эту шхуну одна, чем с просоленной камбалой, как Зайцев.

— Ну ты знаешь… ну, — мама развела руками.

Дверь подъезда открылась. Дрожащая бабушка, улыбалась демонстрируя новый оттенок советской помады, обнаруженный за тумбочкой. Она, опираясь на поручни, вскарабкивалась по лестнице, пока на них смотрел Зайцев.

— А я зефир взял, — сказал он. — После работы закусить с чаем.

Алиса посмотрела на него по-дурацки — вытаращилась, как ненормальная. Боже, да что ж за напасть с этим Зайцевым? — подумала она и с прищуром уставясь на мать, точно кобра или гадюка.

Мать отлипла от дочери, поправила халат и, расправив плечи, с подчёркнутой вежливостью произнесла:

— Заходи.

2.

Квартира дедушки приятно пахла тёплым, чуть сладковатым запахом дерева источаемым старыми шкафами, стулья с резными ножками и маленькими фоторамками на стенах. В квартире было чисто по-стариковски, без показной стерильности, наводимой обычно перед приходом гостей. В углах пряталась мелкая древесная стружка.

На балконе, теснились деревянные фигурки с потрёпанной наждачной бумагой. Алиса провела пальцем по спинке крошечного чебурашки.

— Зайцев, — сказала она тоном, не терпящим возражений, — ведро и тряпки там. Займись. Ты же у нас, кажется, пришёл помогать, а не баклуши бить?

Зайцев, заметно смущённый внезапной ролью прислуги, молча взял ведро и поплёлся в угол кухни. Алиса скрестила руки на груди, подождала, пока он скроется за поворотом коридора, и только тогда выдохнула. Она провернула этот манёвр специально: пока она будет активно, душевно и без пауз беседовать с дедом, Зайцев, во-первых, не посмеет подойти, во-вторых, не начнёт приставать с уборкой к ней самой, в-третьих, сгинет в недрах квартиры с ведром и тряпкой, что уже само по себе победа. А она будет сидеть и эмитировать деятельность. И даже, может быть, узнает что-то новое и особенно полезно, от своего идола.

Дед сидел в своём кресле, неустойчивом, круглом и скрипучем, пропахшем тем же, что и вся квартира, но угадывались въевшиеся нотки дешёвого курева. Увидев Алису, он оживился, закивал, заулыбался щербатым ртом.

— Можете показать, пожалуйста, свои фотографии? Вы знаменитый, — спросила Алиса, усаживаясь напротив и кладя локти на стол, покрытый клеёнкой. Скромность испарялась актёрской игрой. — я бы хотела поучиться у вас.

Дед хмыкнул. И начался разговор. Душевный. Полезный. Тот редкий вид разговора, где не надо притворяться и подбирать слова, потому что в нём достаточно поддакивать и кратко агакать.

— Я всегда этим занимался, — сказал дед, перебирая старые альбомы сухими, узловатыми пальцами. — Ещё когда в молодости. Всех жильцов фотографировал. Это была такая… ну, повинность, что ли. Но я любил. Вот, смотри.

Он вытащил из конверта фотографию. Алиса взяла её двумя пальцами, боясь сломать тонкий, пожелтевший край.

— Вот твоя «Малина».

Алиса вгляделась.

Папина зелёная «Малина» кажется, «Москвич», но дед называл его «малинкой» чёрт знает почему. Мама, вспотевшая от жары, сидит на заднем сиденье, молодая, растерянная, с мокрыми прядями на лбу. Кажется, камера заглядывает через лобовое стекло: оно мутное, в бликах, и сквозь него мамино лицо даже через тучу времени кажется родным. А снаружи, у водительской двери, папина фигура. Он уже взялся за ручку и собирается открыть маме дверь, но камера поймала его в движении. Папа раздвоился на того, кто открывает дверь маме и открывает собственную, а между ними плавная линия.

Алиса задержала дыхание.

— И где это было? — спросила она тихо.

— На во двор. Они ехали с узи. Ты ещё в животе была, — дед засмеялся, и смех его прозвучал как сухой тречок деревянной погремушки.

— Не помню, — сказала Алиса. — Я же ещё не родилась.

— А фотография помнит, — дед пожал плечами. — Фотография всегда помнит то, что мы забыли.

Алиса положила снимок на стол, рядом с деревянными фигурками, выструганными дедом совсем недавно. Где-то в коридоре глухо звякнуло ведро — Зайцев, что-то уронил.

«Хорошо. Пусть. Лишь бы не лез. Ещё успею на него накричать.»

Алиса смотрела на зелёную «Малину», на размытого отца за стеклом и чувствовала, как внутри неё медленно, тяжело поворачиваются жернова. То, что потом, может быть, тоже останется только на снимке.

— Вот смотри, — дедушка повернул фотографию к свету, сощуренные глаза блеснули влагой. — Эта карточка, Алиса, она же про них всё рассказывает. Только надо уметь читать.

Алиса внутренне подобралась. Она уже знала, что сейчас начнётся.

— Вот твоя мать, — дед ткнул сухим пальцем в потное, растерянное лицо на сиденье. — Она ждёт. Видишь? Плечи сжаты, локти прижаты. Она согласилась с положением. А вот отец твой…

Ожидаемый разговор неожиданно для Алисы камнем упал на струны её души, она хотела спрятаться от какофонии звуков.

— Дедушка, а ты эти фигурки сам придумал? — перебила Алиса, кивнув на балкон. — Вон того медведя, например, рядом с чебурашкой. Он похож на того, из «Войны и мира», помнишь?

Дед не купился. Он посмотрел на неё тем спокойным, всевидящим взглядом старика, которого уже не проведёшь детскими уловками.

— Ты не перебивай, — мягко, но твёрдо сказал он. — Послушай. Отец твой — он за дверью. Он уже готов открыть, но ещё не открыл ни свою, ни чужую. Это миг между. Понимаешь? Он уже здесь, но ещё нет. Так и в жизни. Он всегда был в этом «между». Между желанием и действием. Между обещанием и исполнением. А вы с матерью внутри. Внутри машины, внутри ожидания. И ждёте вы разного, но в сущности одного.

— Дед, а откуда у тебя наждачка такая старая? — Алиса встала, подошла к балкону, взяла в руки брусок, разговор совсем ей не нравился. — Ей же сто лет. Она уже ничего не шлифует, только царапает.

— Ты слышишь меня? — дед не повышал голоса, но в тишине комнаты каждое слово звучало как удар языка в царь-колоколе. — Твой отец на этой фотографии, как призрак. Он размыт, потому что не был до конца реальным. А вы с матерью чёткие. Потому что вы настоящие. А он всегда ускользал. Эта карточка, она же пророческая, Алиса.

Алиса замерла с наждачкой в руке. Ей стало тошно от настырности деда что-то втереть ей своими шершавыми словами.

— А хочешь, я тебя сфотографирую? — спросила она бодро, но глаза уже выделили влагу. — Прямо сейчас. В этом кресле. У тебя лицо очень фактурное, дед.

Дед помолчал. Его серое лицо, в мелких морщинах, с усами, что торчали в стороны точь-в-точь как гусарские— оставалось непроницаемым. Он смотрел на неё долго, тяжело. Потом вздохнул и кивнул:

— Уходишь от разговора.

— Никуда я не ухожу, — Алиса принялась перекладывать инструменты для резки с места на место. Стамески, резаки, какой-то странный нож с полукруглым лезвием, всё это глухо стукалось о подоконник. — Просто зачем ворошить? Всё равно ничего не изменить.

— Изменить нельзя, — согласился дед. — Понять можно. Предсказать можно.

— Я всё давно поняла, — тихо сказала Алиса.

Она разглядела на дверцах тонкую, почти незаметную резьбу: переплетающиеся ветви, птичьи силуэты. Порфирий Александр Александрович, — мысленно прочитала она имя. Она взяла с балкона деревянных зверьков — медведя, зайца и чебурашку и поставила на полку. Теперь здесь уютнее. Теперь здесь порядок.

Некоторое время они молчали. Дед закрыл глаза, притворяясь, что дремлет. Алиса делала вид, что занята. Тишина стояла плотная, как стружка, успевшая склеиться за годы с плинтусами.

И тут она невольно обернулась в сторону коридора.

Зайцев сидел на корточках прямо посреди прихожей — колени торчали в стороны, как у переутомлённой лягушки. В руках он держал мокрую тряпку, и вытянув её перед собой, начал разгоняться. Зайцев отводил тряпку назад, замирал, а потом резко вёл ею вперёд, проводя длинную, ровную полосу по полу. Полоса за полосой. Методично. Будто чертил.

Алиса заметила, что его рубашка в районе подмышек разорвалась, ткань не выдержала усердия. Из дырок выглядывала серая майка и волосы. Это выглядело так нелепо, так по-дурацки, что Алиса не сдержалась. Короткий, сдавленный смешок вырвался наружу случайно. Зайцев его не услышал. Он продолжал надраивать пол, не поднимая головы, с лицом человека, который нашёл в этом занятии спасение.

Алиса прикусила губу и отвернулась. Пусть моет. Меньше вопросов. Она снова взяла с полки деревянного чебурашку, провела пальцем по сломанному уху. И подумала: Интересно, а о чём эта фигурка могла бы рассказать, если бы умела говорить? О пейсах? О апельсинах из Израиля? Алиса улыбнулась.

Дед Порфирий перевёл взгляд на крючок в прихожей, где сиротливо висел старенький фотоаппарат.

— Это твоё? — спросил он, кивнув на камеру.

Алиса замялась. Помолчала. Потом сказала, чуть отводя глаза:

— Потенциально.

Она неловко переступила с ноги на ногу, теребила край рукава. А потом, будто украдкой, будто признавалась в чём-то постыдном, выдохнула:

— Дедушка… я хочу у тебя научиться. Фотографировать. По-настоящему.

Дед посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом. Усы его шевельнулись.

— Ну что ж, — сказал он просто. — Давай попробуем.

И начался урок. Дедушка показывал на её мыльнице, как держать камеру, как ловить свет, как ждать того самого мига, когда всё встанет на свои места. Но Алиса не успевала запоминать. Уж какой из деда был хороший резчик и фотограф, такой же плохой из него вышел и учитель. Он говорил быстро, перескакивал с одного на другое, иногда замолкал на полуслове, уходя в свои глубокие пространные мысли. Алиса оставалась одна с техниками мастера, которые ничего ей не говорили о искусстве кадра ни в четыре года, не спустя двенадцать спустя.

Она сделала несколько снимков. Фигурки на полке вышли плоскими, будто их придавила гора самомнения. Пейзаж за окном смазанными масляными набросками на хлебе. Дед в кресле с неестественно вытянутыми пропорциями, вызывал чувство зловещей долины.

— Хм, — дед вздохнул, почесал затылок. — Наверное, современная электроника — это не совсем то, чего ты хочешь. И не совсем то, на что способна. Наверное, у тебя лучше получится с классикой.

Алиса насупилась, когда он улыбнулся и протянул ей взятые из кармана расплавленные барбариски. Она уже открыла рот, чтобы съязвить, но вовремя одумалась. Вместо этого она молча вышла в прихожую и вернулась со фотоаппаратом. Настоящим раритетом. «Зенитом».

Дед оживился. Глаза его заблестели по-мальчишески.

— А это уже дело, — сказал он и начал объяснять. Как проецируется на плёнку. Как ловить резкость вручную. Как чувствовать выдержку нутром.

Алиса слушала, затаив дыхание. Вот это было её. Это — живое, тяжёлое, настоящее. Не пиксели и автоматическая настройка. Только вечность и нефть.

— …а главное, все чинно, культурно, — Зайцев вполз в комнату, в одной руке держа ведро, с которого на паркет капала мутная вода, в другой тряпка. Сзади, на спине, темнела полоса пота, уподобившаяся реке Амазонке.

Алиса замерла. Он встал прямо посреди ковра.

— Нет, вы не представляете, — Зайцев шмыгнул носом и переложил тряпку из руки в руку, будто перекладывал ответственность за свои слова. — У нас там клуб фотографов. Я там, это… занимаюсь.

Пауза. Капля с тряпки упала на ковёр, Алиса была готова взорваться.

— Чем занимаетесь-то? — спросил дед.

— Ну, творчеством. Фотографией, — Зайцев оживился, прижал тряпку к груди, словно та была фотоаппаратом. — Я, знаете, очень люблю фотографии. Они такие… — он на секунду завис, подбирая слово и затараторил, — …бумажные. И на них изображение, это искусство, я всегда говорю: фотография, это душа, особенно если снимать с умом, вот я, например, люблю снимать людей, животных иногда, если они не бегают, а в клубе нас учат композиции, чтобы кадр не разваливался. И объективы показывают. Там такие… круглые. Я очень-очень сильно люблю фотографии. Прямо всей душой.

Он это произнёс с такой серьёзностью, будто только что открыл Америку, а Америка оказалась размером с его ведро.

Алиса молчала. Зайцев выкатывал под ноги свои художественные принципы и это её застало врасплох. Как если бы мусорка у «Народного» вдруг запела арию.

«Бумажные, Господи, прости. Душа, говоришь. Круглые объективы. И это в комнате, где ещё не выветрился запах проявителя Порфирий, где на стене висят его снимки, а в воздухе всё ещё дрожит эхо выставок в Барселоне?»

— Это… здорово, Зайцев, — сказал дед. — Вы главное не останавливайтесь.

— А я и не остановлюсь! — обрадовался он. — Я, может, скоро выставку свою сделаю. Вот закончу с коридором, и сразу за видоискатель. У меня уже и название есть.

— Какое?

— «Мир глазами Зайцева». А вы посмотрите, Александр Александрович, — затараторил Зайцев, доставая из кармана маленькую папочку с фотографиями, — вот я тут снял на прошлой неделе, вот здесь свет, а здесь композиция…

Алиса посмотрела через плечо. Фотографии были лучше. Чётче. Продуманнее. И свет, и тени, и линии, всё на своих местах. Проклятый Зайцев, — подумала она с внезапной, острой, как заноза, злостью. — Хочет отобрать у меня и эту радость. Хочет разбить желание. Гад.