Ты - мой риск

Дверь в квартиру открываю тихо. Снимаю обувь, прохожу на кухню и сразу чувствую — что-то не так. Воздух плотный, как после ссоры, которой не было. Остин сидит за столом, перед ним ноутбук и телефон. Он не поднимает голову, когда я захожу.

— Я… — начинаю я и тут же замолкаю.

Его плечи опущены. Не напряжённые, не злые — именно опущенные. Это пугает сильнее любого крика.

Телефон на столе загорается. Он берёт его, читает сообщение, и я вижу, как у него дрожат пальцы. Он читает ещё раз. Потом ещё. Медленно кладёт телефон рядом.

— Что случилось? — спрашиваю я, уже чувствуя, как радость внутри сдувается, как воздушный шар.

Он молчит. Просто смотрит в одну точку. Потом глухо произносит:

— Приостановка деятельности.

Я делаю шаг к столу.

— Какой?

— Того кафе. — Он сглатывает. — Штраф. И сроки. Жёсткие.

Он разворачивает телефон ко мне. Я читаю сухой, безличный текст: формулировки, пункты, цифры. Всё официально. Всё окончательно. Внизу — дата. Совсем близко.

— Это… это можно оспорить, — говорю я быстро. — Я сегодня встречалась—

— Не надо, — перебивает он. Тихо. Почти устало.

Я замолкаю.

Остин проводит рукой по лицу, будто стирает себя.

— Всё, Лан. — Он усмехается, но в этом нет ни капли юмора. — Приехали.

Я вижу, как он ломается. Не сразу, не показательно. Просто в какой-то момент внутри него что-то сдаётся, и он больше не держит спину прямо. Сидит, сгорбившись, будто стал меньше.

— Я не вывез, — говорит он наконец. — Понимаешь?

Я подхожу ближе, кладу руку ему на плечо. Он не отталкивает. Но и не реагирует.

Мой сегодняшний свет гаснет окончательно. Просвет, который казался таким реальным, растворяется в этой кухне, среди уведомлений и цифр. И я понимаю: всё стало серьёзнее, чем я готова была признать.

Но это еще не конец. Марат обещал посмотреть, так что все еще можно исправить. Я мечтаю лишь поскорее услышать телефонный звонок от него и радостную весь «эту деталь можно исправит»

Остин открывает бутылку без звука, будто делает это не в первый раз сегодня. Я замечаю это сразу — по тому, как движения слишком уверенные. Он не предлагает мне. И это тоже знак.

Остин пьёт стоя, прямо на кухне. Не смакуя — глотками. Я сижу за столом и смотрю, как тёмная жидкость убывает, как вместе с ней убывает что-то в нём. Или наоборот — выходит наружу.

— Знаешь, что самое хреновое? — говорит он вдруг, не глядя на меня.

Я молчу.

— То, что я тяну всё это один.

Он ставит бутылку на стол с глухим стуком. Стекло звякает.

— Я бегаю, унижаюсь, обещаю, выкручиваюсь… А ты? — он усмехается. — Ты просто сидишь.

Слова не сразу доходят. Я чувствую, как они проходят сквозь кожу, цепляются где-то под рёбрами.

— Я стараюсь помочь, — тихо говорю я. — Я сегодня—

— Помочь? — он резко оборачивается. Глаза блестят. — Чем? Своими разговорами? Своим сочувствием?

Он делает шаг ко мне, потом ещё один.

— Ты сидишь у меня на шее, Лана. Всегда сидела. Красиво, удобно. А пользы — ноль.