Пепельный закон. Книга 1: Пробуждение в пепле

А на въезде в лагерь, у самой дороги, на разлапистом вязе висели трое. Висели давно — уже почернели, и вороны над ними успели поработать. На груди у каждого болталась дощечка с одним и тем же неровно выжженным словом: «БЕЖАЛ». Мимо шли телеги, шли люди, кто-то вёл лошадь в поводу, — и никто не поднимал головы. Их просто перестали замечать, как перестают замечать столб у дороги.

Даниил заставил себя пройти мимо, не ускоряя шага. Он уже понял главное про этот мир: здесь не было злодеев, которые всё это устроили. Здесь просто так жили. И самое страшное было в том, что через неделю он, вероятно, тоже перестанет поднимать голову.

Он как раз пытался вспомнить, где в лагере располагается кузница — чужая память тела выдавала эту информацию неохотно, урывками, словно настоящий Каэль редко бывал трезв достаточно, чтобы что-то толком запоминать, — когда его чуть не сбила с ног лошадь.

— Дорогу! — рявкнул женский голос, и Каэль отшатнулся, неловко взмахнув костылём, за секунду до того, как гнедая кобыла процокала мимо в опасной близости от его плеча.

Всадница осадила коня в паре шагов от него и обернулась — и Даниил в первый раз увидел Лирейн Дренмор не как имя из обрывков чужой памяти, а как живого человека: женщина лет двадцати пяти, высокая почти на голову выше Мирры, с той стройной, крепкой фигурой воина, в которой равно читались и годы верховой езды, и годы владения мечом, — фигурой, которую лёгкая кольчуга поверх стёганого гамбезона не столько скрывала, сколько выгодно облегала, обрисовывая узкую талию и прямые, развёрнутые плечи. Тёмные, почти вороного отлива волосы были заплетены в тугую косу, перекинутую через плечо, — ни одна прядь не выбивалась — даже причёска, казалось, подчинялась военной дисциплине, — а на смуглом от степного солнца и ветра лице выделялись высокие скулы, полные, чуть обветренные губы и глаза того редкого медного оттенка, который бывает у людей на старых портретах, — так, что сперва не веришь, что это природный цвет, а не игра света. Красота её была не той хрупкой, что просит защиты, а той хищной, уверенной, что сама способна убить и защитить — и от этого притягивала взгляд едва ли не сильнее.

— Ты цел? — спросила она без особой заботы в голосе, скорее с досадой человека, которому помешали спешить куда-то по делу. — Извини, не заметила тебя за телегами.

— Цел, — ответил Каэль, хотя сердце колотилось так, точно он снова получил рану под ключицу. — Бывало и хуже на этой неделе.

Что-то в его тоне — а может, просто в самой формулировке, слишком сухой и слишком похожей на чёрный юмор, для здешнего восемнадцатилетнего подмастерья нехарактерный, — заставило Лирейн задержать на нём взгляд чуть дольше, чем требовала простая вежливость после случайного столкновения.

— Ты один из роты Ноктюрна, — сказала она, не спрашивая, а констатируя, разглядывая нашивку на его плаще. — Слышала, вас потрепало сильнее прочих на левом фланге.

— Слышали правильно.

— И тем не менее шутишь.

— А что остаётся, — Даниил пожал плечами, всё ещё не до конца доверяя собственному языку в этом теле, но чужая, привычная непринуждённость, кажется, начинала прирастать к нему сама — тело помнило то, чего не помнил разум. — Плакать я уже пробовал. Не помогло с раной.

Лирейн неожиданно усмехнулась — коротко, почти против воли, словно позволила себе на секунду забыть, что находится в разговоре с чужим наёмным подмастерьем, а не с кем-то равным по положению.

— Как тебя зовут?

— Каэль. Каэль Вернер.

— Лирейн, — представилась она, хотя, судя по тому, как несколько проходящих мимо солдат при виде неё почтительно склонили головы, представляться ей полагалось едва ли не в последнюю очередь. — Племянница герцога, если тебе это важно знать, прежде чем ты решишь, стоит ли продолжать со мной шутить.

— Важно, — честно признал он. — Но, кажется, уже поздно останавливаться.

Она смотрела на него ещё несколько долгих секунд — оценивающе, но без враждебности, — а затем что-то в отдалении привлекло её внимание: гонец, спешащий к штабной палатке с явно недобрыми вестями, судя по тому, как быстро он перешёл на бег в последние десять шагов.

— Мне пора, — сказала Лирейн, разворачивая лошадь. — Надеюсь, в следующий раз, Каэль Вернер, я собью тебя не случайно, а за дело — если твои шутки к тому времени не иссякнут.

Она ускакала прежде, чем он успел придумать достойный ответ, оставив после себя только пыль, стук копыт и странное, незнакомое тепло где-то под рёбрами — тепло, которое не имело никакого отношения к магии Кассиана и было куда опаснее любой раны, полученной на поле боя.

Отлично, — подумал Даниил, глядя ей вслед. Умер один раз, очнулся в теле чужого мальчишки на войне, которой не понимаю, среди магии, которой не должно существовать, — и первое, что делает это новое, чужое сердце без всякого моего разрешения, — тянется к племяннице герцога. Как словно мне мало было проблем.Он усмехнулся собственной глупости — и вдруг поймал себя на том, что усмешка вышла почти естественной, почти его. Тело привыкало к нему быстрее, чем он к телу.

Гонец, которого он заметил секундой раньше, добежал до штабной палатки и скрылся внутри. А несколько минут спустя по лагерю пронёсся приказ, от которого даже видавшие виды ветераны помрачнели: разведка донесла, что Кальдрат стягивает к Хальгрену новые силы — и не только людские.

Что бы ни означали слова «не только людские» на здешнем языке войны, Каэль — и Даниил внутри него — понимал: покой в лагере закончился, толком не начавшись.

А ближе к ночи по ротам прошёл ещё один приказ, и вот он Каэлю не понравился совсем.

Всем магам, включая опорных и подмастерьев, велено было явиться утром к штабной палатке — поимённо, со списками, для «смотра и учёта».

— Учёт, — хмыкнул Косой, услышав. — Это они, стало быть, считают, сколько нас есть.

— И что тут дурного? — не понял Каэль.

Ветеран посмотрел на него единственным глазом долго и почти сочувственно.

— А то, пащенок, что перед боем считают живых. — Он сплюнул. — А поимённо, со списками, — считают тех, кого потом будут искать. Ежели, к примеру, что-нибудь на поле пойдёт не так и надо будет разобраться, с кого спрашивать.

ГЛАВА 4. ДОЛГ КАПИТАНА

Весть о подкреплении Кальдрата разошлась по лагерю быстрее, чем распространяется зараза в переполненном госпитале, и к закату от беззаботности, которую ещё утром позволяли себе даже раненые, не осталось следа. Каэль слышал обрывки разговоров у костров — «не только людские», «маги крови», «то же, что под Ольхаром три года назад» — и по тому, как понижали голос старые солдаты, произнося это, понимал: слово «то же, что под Ольхаром» здесь боятся больше, чем самого Кальдрата.

И всё же люди оставались людьми. У костра роты Ноктюрна, куда Каэль подсел, дожидаясь Кассиана, шёл ожесточённый спор — не о кальдратцах и не о мертвецах, а о том, чья лошадь глупее.

— Да твоя кобыла собственной тени боится! — гудел здоровенный детина с обожжённой бородой, которого все звали Бочкой; прозвище шло ему как влитое. — Я сам видал: пень на дороге — она в галоп!

— Пень пнём, а у тебя мерин в прошлом месяце овёс у полковой козы отбирал, — не остался в долгу его сосед, жилистый мужичок с вечно кислым лицом по имени Стриж. — Козу! Здоровенный конь — и козу объедал! Вот это, я понимаю, воинская доблесть.

— Так г-голодный был, — вступился за мерина третий — молодой парень с заметным заиканием, которого рота звала Тишкой. — Овса т-третий день не д-давали.

— Тишка, ты его защищаешь, потому что сам такой же, — фыркнул Стриж. — Тебе б только пожрать.

— А что п-плохого? — искренне удивился Тишка. — П-помирать лучше сытым. С-сытому не так обидно.

— Вот за это и люблю тебя, дурака, — раздался из темноты низкий женский голос, и к костру, перешагнув через чьи-то ноги, вышла Свея.

Каэль видел её и раньше — мельком, в общем строю, — но никогда вблизи, и теперь, когда она села к огню напротив, разглядел наконец как следует. Ротная арбалетчица была высокой, почти вровень с Бочкой, но не грузной — крепкой той сухой, утилитарной крепостью, какая получается от многих лет натягивания тугой тетивы: широкие плечи, ясно очерченные ключицы в вырезе застиранной рубахи, сильные предплечья с бледными полосами старых царапин. Волосы цвета тёмной пшеницы она стригла коротко, по-мужски, — «чтоб в бою не хватали», как объяснила однажды, — и от этого сильнее бросалась в глаза длинная, красивая линия шеи и то, как она держала голову: чуть откинув, с ленивой уверенностью человека, знающего себе цену. Лет ей было под тридцать, лицо широковатое, скуластое, обветренное, с крупным ртом и белым шрамиком через верхнюю губу, отчего казалось, что она всё время чуть усмехается. И самое главное — глаза: светло-серые, насмешливые, смотревшие на мир прямо и без всякой робости, как смотрят женщины, которым давно нечего терять и незачем притворяться.

— Свея, — сказал Бочка почтительно и подвинулся, освобождая место у огня. — Ты чего не спишь?

— А чего мне спать? — Она перекинула через колено арбалет — тяжёлый, вороненый, с потёртым до блеска ложем — и принялась не спеша натирать тетиву воском. — Завтра, может, отосплюсь надолго. — Она кивнула на Каэля, не переставая работать. — Это и есть тот книжник, про которого весь лагерь гудит? Который руны переделал?

— Он самый, — подтвердил Косой.

Свея оглядела Каэля с ног до головы — оценивающе, спокойно, тем взглядом, каким осматривают лошадь на ярмарке, — и вынесла вердикт:

— Тощий. — Потом добавила, чуть приподняв уголок рта со шрамиком: — Но глаза умные. Умные глаза, книжник, на войне ценнее плеч. Плечами тут каждый второй, а вот головой — дай боги один на сотню.

— Спасибо, — сказал Каэль, не очень понимая, комплимент это или насмешка.

— Не за что. — Она снова взялась за тетиву. — Только знай: за умные глаза тут и убивают охотнее. Ты держись поближе к капитану и подальше от серых плащей, и, глядишь, доживёшь до бороды.

Рота грохнула хохотом. Смеялись громко, с надрывом — тем особенным смехом, которым смеются люди, знающие, что послезавтра половины из них может не стать, и хватающиеся за любой повод не думать об этом. Смеялся и Косой, показывая щербатые зубы; смеялся Бочка, хлопая себя по коленям; и даже суровый ротный знаменосец, которого все звали просто Дядькой, крякнул в кулак.

Каэль сидел, грея руки о глиняную кружку, и с удивлением понимал, что ему хорошо. В кружке плескалось местное пойло — мутноватое, кисловатое ячменное пиво, которое здесь пили все и всегда, потому что воду из речек пить боялись; Даниил, попробовав его впервые, отметил про себя, что средневековая логика тут безупречна: перебродившее не заразно. Над огнём булькал котёл с кашей — ячмень, сало, репа, немного лука, — и запах шёл такой, что Каэль поймал себя на слюноотделении, хотя месяц назад брезгливо покривился бы.

— Слышь, книжник. — Бочка ткнул его локтем так, что Каэль едва не выронил кружку. — А правда, что ты грамотный?

— Правда.

— И читать умеешь? Прям буквы?

— И читать, и писать.

Бочка посмотрел на него с уважением, к которому примешивалась изрядная доля жалости.

— Тяжело тебе, — заключил он наконец. — Голова-то небось всё время думает. От этого мозги сохнут, я слыхал. У нас в деревне писарь был — так он к сорока годам весь облысел и на девок не глядел. — Он сочувственно покачал головой. — Ты пиво-то пей. Пиво от думанья первое дело.

— Учту, — серьёзно сказал Каэль под новый взрыв хохота, и Даниил, кандидат физико-математических наук, впервые за всё время в этом мире поймал себя на том, что смеётся вместе со всеми — от души, до слёз, над шуткой про облысевшего писаря.

А потом Стриж, отсмеявшись, вдруг сказал буднично, глядя в огонь:

— Ежели меня завтра положат — сапоги Тишке отдайте. У него совсем каши просят.

— Т-типун тебе, — беззлобно отозвался Тишка. — И н-не подойдут они мне. У тебя лапа как у медведя.

— Портянок намотаешь.

И это тоже было сказано между делом, буднично, как о погоде, — и никто не стал ни возражать, ни утешать. Просто помолчали немного и заговорили о другом. Каэль смотрел в огонь и думал, что вот эта способность — шутить про собственные сапоги за день до боя — и есть, наверное, то единственное, что позволяет человеку не сойти с ума на войне.

Он нашёл Кассиана на самой окраине лагеря, там, где частокол ещё не был достроен и в темноту уходила полоса разрытой, перепаханной боем земли. Небо к этому часу налилось густым, предгрозовым багрянцем — единственным ярким пятном на фоне серых палаток и чёрных остовов сожжённых телег, — а воздух пах сыростью и близким дождём вперемешку со стойким, въевшимся в землю запахом недавней бойни. Капитан сидел на корточках возле тела в форме кальдратского пехотинца — судя по цвету плаща, офицера, — и делал что-то руками над его лицом, беззвучно шевеля губами.

Каэль замер в нескольких шагах, не решаясь подойти ближе. Тьма между пальцами Кассиана в этот раз была не такой густой, как во время боя, — тонкая, почти прозрачная нить, тянущаяся от его руки к приоткрытым векам мертвеца.

— Не бойся, — не оборачиваясь, произнёс Кассиан. — Он не встанет. Я просто спрашиваю.

— Спрашиваешь мёртвого?

— Мёртвые не лгут. — Кассиан наконец поднялся, вытирая руки о полу плаща, точно прикосновение к смерти было обычной дорожной пылью. — Живые лгут постоянно, особенно под пыткой. А эти, — он кивнул на тело, — ещё помнят достаточно, чтобы рассказать, куда шли и с кем говорил их командир перед боем. Три минуты, пока память не остыла окончательно вместе с телом. Дальше — просто мясо.

Он говорил об этом с той же будничной интонацией, с какой Мирра рассказывала о свойствах мха-кровяника, — и эта обыденность пугала Каэля сильнее, чем сама тьма на его пальцах.

— Зачем ты рискуешь? — спросил Каэль напрямую, потому что откладывать этот вопрос дальше означало откладывать его навсегда. — За такое, я слышал, Инквизиция сжигает без суда. А ты делаешь это в двух шагах от лагеря, где угодно может пройти патруль.

Кассиан долго смотрел на него — тем же оценивающим, слишком внимательным взглядом, что и в первую встречу над раной под ключицей.

— А почему ты спрашиваешь так, словно впервые об этом слышишь? — тихо произнёс он. — Три года ты делал вид, что не замечаешь. Все делают вид. Так проще.

Даниил внутри Каэля мысленно чертыхнулся: ещё одна ниточка, за которую можно было бы дёрнуть, если бы не риск запутаться самому. Он не знал, каким был прежний Каэль в подобных разговорах, — только предполагал, опираясь на скудные обрывки чужой памяти.

— После двух смертей за один день, — вслух сказал он, стараясь звучать ровно, — начинаешь задавать вопросы, которые раньше казались неважными.

Это, кажется, сработало — Кассиан слегка расслабил плечи — услышанное, похоже, укладывалось в его картину мира лучше, чем настороженность.

— Рискую, — сказал он наконец, — потому что мне было приказано.

— Приказано? Кем?

Кассиан вытащил из-за пазухи сложенный вчетверо кусок пергамента — потрёпанный, с восковой печатью, треснувшей от частого раскрытия и запечатывания заново.

— Полгода назад, — сказал он, не спеша разворачивать письмо, — из столицы пришёл ворон. От архимага Кориуса Вейла, главы боевого крыла Ордена. Не тебе — мне. Приказ присматривать за подмастерьем по имени Каэль Вернер, докладывать о любых изменениях в его манере колдовать. Особо — если он начнёт делать что-то иначе, чем принято.

У Каэля — у Даниила — внутри похолодело так, как не холодело даже на медном рассвете после первого пробуждения.

— Иначе? — переспросил он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Что значит «иначе»?

— Понятия не имею, — Кассиан пожал плечами, и в этом жесте не было лжи, только искреннее раздражение человека, которому дали приказ без объяснений. — Ты был обычным слабым подмастерьем, Каэль. Хуже половины роты по силе, зато упрямее всех — вечно чиркал какие-то значки на полях уставов, вместо того чтобы просто повторять заклинание, как показывали. Архимаг велел следить именно за этим. За тем, как ты пытаешься объяснить магию, а не просто её творить.

Даниил похолодел во второй раз, уже по-настоящему, потому что это описание — попытки объяснить магию, а не просто её творить, — было не про Каэля. Это было про него самого, про физика, который не мог смотреть ни на одно явление, не выискивая в нём закономерность. Либо прежний Каэль неосознанно нёс в себе тень того же дара, что и Даниил, — что казалось невероятным совпадением, — либо кто-то или что-то ещё полгода назад уже почувствовало приближение того, что произошло с ним на поле боя под Хальгреном.

Приближение меня, — подумал он с холодной, отстранённой ясностью учёного, привыкшего доверять данным больше, чем собственному испугу. Кто-то ждал этого. Ещё до того, как я сам об этом узнал.

— И что ты напишешь теперь? — спросил он вслух. — В следующем докладе.

Кассиан посмотрел на него долгим взглядом, в котором впервые за разговор мелькнуло что-то похожее на настоящую тревогу — не за себя, понял Каэль, а за него.

— Ещё не решил, — тихо сказал капитан, пряча пергамент обратно за пазуху. — Но советую тебе, подмастерье, в ближайшее время колдовать как можно менее иначе. Пока я не пойму, чего на самом деле хочет архимаг — защитить тебя или найти повод убрать.

Он развернулся и зашагал обратно к лагерю, оставив Каэля наедине с мёртвым кальдратским офицером, медным закатным небом и тем самым холодом под рёбрами, который не имел никакого отношения ни к ране, ни к погоде, ни даже к магии.

Где-то за частоколом протрубил рог — не тревожный, но и не праздничный: сигнал, означавший, что дозорные заметили движение на дальних холмах, там, откуда через день или два должны были подойти кальдратские подкрепления.

Не только людские.

Каэль поднялся и, опираясь на костыль, побрёл обратно в лагерь, унося с собой первое по-настоящему ясное понимание: он оказался не просто случайным пассажиром в чужом теле на чужой войне. Кто-то в этом мире уже знал о нём — или о ком-то вроде него — заранее. И этот кто-то носил титул архимага.

ГЛАВА 5. ТО, ЧТО ИДЁТ СО СТОРОНЫ ХОЛМОВ

Два дня прошли в лихорадочной, будничной подготовке — той особой войсковой суете, в которой страх прячется за бесконечным перечнем дел: точат клинки, латают частокол, проверяют защитные знаки на воротах Хальгрена. Каэлю, всё ещё слишком слабому для настоящего боя, поручили работу попроще — обновлять охранные руны на телегах с провиантом, чтобы кальдратские лазутчики не могли отравить припасы на расстоянии.

Работа была нудной, но она-то наконец и дала Даниилу возможность спокойно, без спешки рассмотреть здешнюю магию вблизи. Теперь он всё чаще называл себя этим именем — Даниил, — отделяя внутренний голос от Каэля, словно две половины одного человека, которым волей-неволей приходилось уживаться в одном теле.

За эти два дня он вообще много чего успел передумать — руки заняты, голова свободна, а голова у него была устроена скверно: она не умела просто так молчать. Она мерила и считала.

Он поймал себя, например, на том, что прикидывает калорийность солдатского пайка — ячменная каша, полфунта хлеба, кусок солонины по праздникам — и выходит, что человек тут живёт на голодном пределе, а таскает на себе тридцать фунтов железа и топает по двадцать вёрст в день. Отсюда и лица: жилистые, худые, стариковские к сорока. Он поймал себя на том, что оценивает осадную машину, брошенную у стены, — и находит её конструкцию до обидного неоптимальной: плечо коротковато, противовес можно было бы утяжелить, и дальность выросла бы на треть. Он поймал себя на том, что смотрит на выгребную яму, вырытую в двадцати шагах выше по склону от питьевого ручья, и внутренне воет, потому что знает — не верит, а именно знает, — сколько людей здесь умрёт от поноса, и сколько из них можно было бы спасти, просто переставив яму ниже по течению. Он даже сказал об этом обозному старшине. Старшина посмотрел на него как на слабоумного и объяснил, что яму копали, где велено, и что от воды ещё никто не помирал, а помирают от кальдратцев.

И вот это — не мертвецы, не тьма Кассиана, не метка на трупе — оказалось самым тяжёлым. Не отсутствие удобств даже. Отсутствие возможности что-то узнать. В прошлой жизни, натыкаясь на непонятное, Даниил делал самую естественную вещь на свете: открывал книгу, искал статью, спрашивал у того, кто в теме. Здесь на любой вопрос «почему» отвечали либо «так заведено», либо «не богохульствуй», либо — чаще всего — вообще никак, потому что вопрос не приходил людям в голову. Он ощущал себя человеком, у которого отняли не библиотеку, а сам воздух, которым он привык дышать.

По мелочам тоже тосковалось, и это было даже унизительно. По горячей воде — просто по возможности встать под душ и смыть с себя всё это. По кофе (местная бурда из жжёного ячменя, которую тут звали «утренним», не годилась и в подмётки). По чистым зубам. По тому, чтобы просто щёлкнуть выключателем, а не возиться с огнивом, обжигая пальцы. По музыке — по любой, хоть из соседской машины. Даниил ловил себя на этих мыслях и злился на себя: мир вокруг гнил заживо, а он горевал по кофе.

Хотя, наверное, именно так человек и держится. Не великим, а мелким.

Руна представляла собой не заклинание в привычном смысле, а скорее замкнутый узор, прочерченный особыми чернилами на дереве, — узор, который маг «заряжал» усилием воли, вливая в линии тонкую нить силы. Большинство магов делали это чисто интуитивно, повторяя движения, которым их обучили, не задумываясь, почему узор работает именно так, а не иначе.

Каэль задумался. И, задумавшись, за час перерисовал три руны так, что расход силы на их поддержание упал едва ли не вдвое — просто убрав из узора несколько линий, которые, насколько он мог судить, не выполняли никакой функции, кроме традиционной красоты.

— Ты откуда это взял?

Каэль поднял голову. Над ним стоял старик — сухой, жилистый, с лицом, похожим на печёное яблоко, и реденькой седой бородёнкой, растущей клочьями. Обозный маг, из тех, кого держат при войске не за силу, а за руки: такие сорок лет вяжут руны на телегах, бочках и котлах, и делают это лучше любого выпускника академии. На поясе у него болтались футляр с чернилами, замшевый лоскут и три стила разной толщины — весь его инструмент.

И глаза у него были неожиданные. Выцветшие до бледной голубизны, старческие, слезящиеся с ветра — и при этом такие острые, что Каэль невольно подобрался.

— Само получилось, — соврал он, вспомнив предупреждение Кассиана колдовать как можно менее «иначе», и торопливо потянулся стереть половину работы.

— Руку убери, — сказал старик.

Сказал негромко, но так, что рука сама остановилась.

Он присел на корточки — тяжело, с кряхтением, придерживаясь за борт телеги, — и долго разглядывал переделанный узор, шевеля губами. Потом ткнул в него корявым пальцем.

— Три завитка снял, — сообщил он не то Каэлю, не то самому себе. — Наружные. И ведь держит. — Он поскрёб бородёнку. — Сорок лет их вяжу. Сорок, парень. И все сорок думал, что эти три завитка держат. Меня так учили, а моего учителя учил его учитель, а того — не знаю кто, но, видать, тоже дурак.

— Я не хотел… — начал Каэль.

— Помолчи. — Старик выпрямился, охнув, и посмотрел на него сверху вниз своими выцветшими острыми глазами. — Такому не учат в академиях, — сказал он наконец. — Ни в академиях, ни у нас в обозе, нигде такому не учат. Потому что этому вообще не учат. До этого либо доходят сами, либо не доходят никогда.

Он помолчал, пожевал губами.

— Тобрин я, — буркнул он. — Дед Тобрин, как меня тут кличут, хотя какой я им дед. — И, поворачиваясь уходить, бросил через плечо тем ворчливым тоном, каким старики говорят самое доброе: — Ты, парень, вот что. Ты при чужих такого больше не делай. При мне — делай, я старый, мне уже всё равно, мне помереть интересно, узнав чего новое. А при чужих — не смей. Понял?

— Понял, — сказал Каэль.

— Ни черта ты не понял, — вздохнул Тобрин и заковылял прочь, к своим телегам.

Каэль долго смотрел ему вслед. Потом всё-таки стёр половину работы, вернув рунам их избыточную, но привычную форму.

Прости, — мысленно сказал он то ли себе, то ли призраку настоящего Каэля, — придётся тебе побыть немного глупее, чем ты есть. Пока не разберусь, чем это грозит.

К полудню второго дня он столкнулся с Лирейн у коновязи — на этот раз без риска быть сбитым лошадью, потому что она стояла на месте, хмуро глядя на карту, разложенную на ящике из-под стрел.

— Опять шутишь про раны? — спросила она, не поднимая головы, но уголок губ у неё дрогнул.

— Сегодня без шуток, — честно ответил Каэль, подходя ближе. — Что на карте?

Лирейн покосилась на него — оценивая, стоит ли делиться военными данными с подмастерьем из наёмной роты, — но, видимо, решила, что хуже уже не будет.