«Пирожок». Книга 3. Паром через реку БЛЯВА

«Пирожок». Книга 3. Паром через реку БЛЯВА

Глава 1 Обсосанные шарики

Знаете, есть такая штука — пластиковый бассейн с шариками в торговых центрах. Дети там орут, вырывают друг у друга именно зелёный шар, хотя кругом тысяча таких же, а рядом сидит чья-нибудь мамаша, уткнувшись в телефон, и старательно не замечает, что её чадо кого-то там душит. Она ведь купила дневной абонемент и теперь будет сидеть до самого закрытия.

Так вот я лежал на дне такого бассейна. Шарики давили со всех сторон — жёлтые, красные, синие, зелёные. Бок горел. От подмышки до бедра шёл рваный порез, и тесто внутри только начинало работу. Серое тесто медленно копошилось в ране.

Я не двигался. Не потому, что не мог, а просто боялся. Стоило пошевелиться — шарики бы посыпались, зашуршали, выдали с головой. И да, страх вернулся. Он вернулся ко мне ещё тогда, в Мологе, одним скопом, как и все остальные чувства. Словно кто-то принёс тесное худи из секонд-хенда: «Носи, Сёма, обноси».

Надо мной, в этой пластмассовой пустоте, кто-то хрипел. Так хрипят, когда лёгкие уже не лёгкие, а два гнилых мешка. ХРРР-ХЫЫ...

Звук как в ломающейся Мологе.

Мать вашу!

— Вас не было год, — сказал тогда Тоха.

Мы сидели в Бро-мобиле, и всё уже вроде как кончилось. Катя спала, свернувшись в позу зародыша. Паша смотрел в окно на пустую трассу и, кажется, не моргал.

— Что? — переспросил я. Хотя вопрос что в данном контексте звучит туповато. Будто кто-то другой спросил за меня.

Тоха заговорил тихо, чтобы не разбудить Катю.

— Я ждал вас. День, два, неделю. Никто уже не верил, что вы живы. Месяц! Потом Нюра сказала: всё, Антошенька, смирись, нет их.

Он замолчал. Уши его опустились. Он смотрел на свои лапы, и когти его чуть подрагивали.

— Все, кроме меня, — сказал он. — Я не слился. Ты мой бро. Я знал: если ты живой — ты вернёшься. А если нет... — Он провёл лапой по приборной панели. Древесина под его пальцами будто вздохнула. — Если нет, я хотел хотя бы забрать тела. Чтобы вы не гнили в той дыре.

Он перевёл дыхание.

— Я ремонтировал Бро-мобиль целый год. Тупо 24/7. Рогна орала на меня. Я сам гнул металл. Сам паял проводку. Тот чел, который делал эту тачку... я нашёл его. Уговорил. Он сказал: «Антон, ты псих, её уже не собрать». А я собрал. — Он постучал костяшкой по рулю.

— Собрал, — повторил он. — Потом нашёл старые карты. Исследовал порталы. Прыгал через туман семь раз. Но я понял, как работает Молога. И когда я был готов...

Год.

Целый год он жил с этим, пока для нас прошёл день.

Год Тоха чинил машину, в которую никто не верил.

А теперь эти шарики. Я лежал на дне и смотрел вверх. Там, где заканчивался пластик, начинался потолок с квадратными плафонами. Один плафон горел. Не знаю, для кого он, этот один плафон? Если только для охранника, который спит и видит сон про то, как он наконец-то уволился.

Пластиковая трубочка для сока торчала из моего рта. Белая с красными полосками. Через неё я дышал. Если это можно было назвать дыханием.

Шарики ведь — как вода, но пахнут как детская моча.

ХРРР-ХЫЫ... Где-то слева. Метрах в пяти. Может, в трёх.

Я не видел его. Я слышал его. Как он шуршит — шорх-шорх-шорх — перебирая шарики рукой. Похоже на то, как если бы великан ворошил сухие макароны. Он искал меня. И что теперь, драться?

Пластиковая трубочка в моём рту дёрнулась. Что-то застряло. Я втянул воздух — не идёт. Втянул сильнее — всё равно не идёт. Я выплюнул трубочку — она выпала на шарики и тут же провалилась в щель. Один шарик заскочил мне в рот. Я вытолкнул его языком, и этот ублюдок выкатился наружу и запрыгал по головам других шариков.

ШОРОХ-ШОРОХ-ШОРОХ.

Он замер. Прямо надо мной.

Я перестал дышать.

Воздух кончился, но лёгкие не требовали нового — внутри меня больше не было того, что умеет требовать.

И тут рука.

Бледная. Худая. С длинными пальцами в заусенцах, с чёрной грязью под ногтями. Она опускалась медленно, будто боясь уколоться. Пальцы раздвинулись веером и начали шарить.

Они искали меня.

Указательный скользнул по щеке — какой холодный!

Средний залез под губу.

Безымянный ткнулся в ноздрю.

И в этой тишине — звук.

Щелчок.

Кнопка Play.

Тихий треск.

В кармане заорал наушник.

«Голдстар» ожил сам. Без моего приказа. Гитарный рифф ударил сквозь ткань. Басы. Барабаны.

«WOO-HOO!»

Blur. Song 2.

Я сжал плеер сквозь ткань. Он завибрировал сильнее, будто говорил: «Вставай, придурок. Хватит валяться».

Надо мной, в пластиковой пустоте, кто-то хрипел. ХРРР-ХЫЫ... Вжжжиу...

Мать вашу.

Наушник грохотал. Он не предупреждал. Он заводил.

«WOO-HOO!»

Я взорвал бассейн изнутри. Вскочил с таким рывком, что шарики фонтаном брызнули во все стороны. Оранжевый влепился в потолок, красный отскочил от его лысеющей башки.

Он был бледным, серым, в халате, похожем на больничный. Изо рта капала слюна, обнажая мелкие острые зубы. Мужик выглядел как наркоман, который каким-то чудом выжил и остался этим доволен. На шее виднелся старый полусантиметровый шрам.

— Нашё-о-о-ол, — завизжал он. — Нашёл-нашёл-нашёл.

Я не стал раздумывать. Я просто ударил, вложив в этот удар всё ощущение неправильности происходящего.

«WOO-HOO!»

Кулак вошёл в его лицо — мякоть хрустнула, что-то тёплое брызнуло на пальцы. Он покачнулся. Шарики под его ногами разъехались, он взмахнул руками и рухнул.

Я налетел сверху. Добить. Вдавить в пластик.

Я ударил ещё раз. Челюсть хрустнула и свернулась набок.

— Кто твой хозяин? — Я ухватил его за горло. Сжал хрящи.

— Соси! — он попытался плюнуть в меня, но слюна просто потекла по его подбородку. Он вцепился в мою куртку. Хватка была слабой. Сам тщедушный — кожа да кости.

Я сжал сильнее. Он захрипел, засучил ногами, шарики вокруг нас запрыгали. Через секунду тело обмякло, и я брезгливо скинул его в ближайший сугроб из шаров. Он затих. Голова ушла под красные, ноги задрались в жёлтых.

Я сунул руку ему в карман. Смартфон. Заляпанный, с треснутым экраном. Я поднёс его к его же лицу — экран мигнул, разблокировался, опознав харю.

Календарь.

Заметки.

«В три. Отделение трансплантАлогии. Привезли свежий материал. не опаздывайте».

Через «А». Кто же так пишет? И почему «не опаздывайте» во множественном числе?

В этот момент что-то с силой ударило меня сзади. В поясницу. Я покачнулся.

Второй.

Такой же. Бледный. В халате. Только чуть выше. И в руке он держал картонную пачку. Синяя. С надписью «Соль поваренная пищевая». ГОСТ и так далее.

Я не успел увернуться. Белые кристаллы посыпались на рану на боку. Туда, где черви теста всё ещё копошились, стягивая рваные края. Тесто зашипело. Точно масло в сковороде.

Я заорал. Боль была такая, будто мне в открытую рану насыпали соли. А да… ведь именно так и было. Иногда реальность совпадает с метафорой так точно, что аж тошно.

Наушник в кармане зашипел вместе с раной — и снова взревел:

«WOO-HOO!»

Я отшатнулся, врезался спиной в стенку бассейна. Пластик прогнулся, но выдержал.

А первый уже начал подниматься. Встал на четвереньки, мотнул головой с болтающейся челюстью и захрипел, с трудом втягивая воздух обломанным ртом.

Второй шагнул ко мне.

Я понял: не справлюсь. Не в этом пластиковом гробу. Здесь мне конец.

«WOO-HOO!» — надрывался наушник.

Я побежал. Как есть, давя шарики, падая, вставая, размазывая по лицу соль и кровь. Впереди было окно — во всю стену, с видом на ночную парковку.

Я выставил плечо.

Удар.

Стекло даже не зазвенело, а вывалилось наружу целым пластом и раскрошилось об асфальт.

В ушах засвистело.

Приземление вышло хреновым. Асфальт принял меня коленями. Рана на боку, щедро приправленная солью, пылала.

Они остались в разбитом окне — два силуэта на фоне горящего плафона. И третий. Я не заметил его раньше, а он, оказывается, был. Приковылял откуда-то из глубины игровой. Стоял за их спинами. Прижимал телефон к уху плечом. Вечерний ветер трепал их больничную одежду. Это были не люди и не заряженные. Это было что-то совсем другое, ещё не понятое, ещё не имеющее названия. И от этого ещё более поганое.

Я развернулся, хромая.

«Жига» стояла заведённая. Старушка тихо дребезжала выхлопной трубой.

Дверца распахнулась.

— Сём! — заорал Паша. — Давай! Быстрее!

Я подбежал. Ноги не слушались. Шарики всё ещё сыпались из штанов.

Я влетел на пассажирское сиденье. Дверца хлопнула.

— Погнали, — выдохнул я.

Паша выжал сцепление, воткнул передачу. «Жига» сорвалась с места — колёса взвизгнули. Мы рванули по парковке зигзагами, объезжая бетонные блоки.

Плеер отщёлкнулся. То ли кончилась песня, то ли он решил — хватит. Две минуты истекли.

Я смотрел в боковое зеркало.

Стая стояла на прежнем месте. Фигуры становились всё меньше. Сначала силуэты. Потом точки. Потом ничто.

— Ну как? — Паша покосился на меня. — Удалось что-нибудь выяснить?

— Дерьмово, — ответил я. — Он был не один.

Он кивнул. Будто ожидал этого.

Мы выехали на дорогу. Городские огни поплыли за окном.

Я достал смартфон. Экран всё ещё горел. «Отделение трансплантАлогии.»

— Но мы стали ближе на шаг, — сказал я.

Паша глянул на мой бок. Там всё ещё шипело и дёргалось, прямо сквозь дыру в куртке.

— Это заживёт? — спросил он.

«Жига» набрала скорость.

— Надеюсь, — выдохнул я, вытирая кровь с лица. — Едем к Тохе.

Медлить было нельзя — бледные не отставали от меня ни на шаг. Я думал, что переиграю их, что сам стану охотником: выйду на одного, раскручу. Глупо. Они ждали меня.

Кто-то вёл эту партию, и этот ублюдок всегда делал ход первым. Будто знал меня.

Лики и Корсака больше не было, но проще не стало. Это даже не догадка, это аксиома, такая же незыблемая, как гравитация.

Ни черта хорошего не будет. Но это, в общем-то, и не новость.

Глава 2 Транспортное несчастье с четырьмя колёсами

Если вы когда-нибудь окажетесь в нашем городе после наступления темноты (чего я вам категорически не советую), никогда, ни при каких обстоятельствах не садитесь в машину, которую владелец именует «Жигой». Это не транспорт, это передвижное несчастье с четырьмя колёсами и явным желанием вас прикончить.

«Жига» катила по ночному городу. Двигатель дребезжал, Паша морщился каждый раз, когда переключал передачу.

— Надо было брать что-то поприличнее, — пробормотал он, будто извиняясь. — За два месяца только на эту наскрёб.

— Да забей. Я вообще на велике гонял, у меня стандарты ниже не придумаешь.

Я посмотрел в зеркало. Позади, метрах в ста, висел серый седан без номеров. Не приближался, не отставал. Просто следил.

— Хвост? — насторожился Паша.

— Не похоже на тех, из ТЦ. Те слишком тупые, чтобы найти выход из паркинга, не то что вести машину. Они бы уже в фонарь влетели.

Мы свернули во двор. Серая машина не свернула. То ли отстала, то ли не захотела светиться.

Высотки стояли плотно — двадцать этажей сбившихся в кучу великанов. Детская площадка пустовала. Пластиковая горка блестела под фонарём, качели висели неподвижно. Одна цепь была оборвана, и синий пластик сиденья скрёб по покрытию оторвавшимся краем. Песочница засыпана окурками.

Первый этаж — коммерческий: погасшая витрина «Пятёрочки», салон маникюра с потухшей розовой вывеской. Между ними, в цоколе, дверь с табличкой: «РЕМОНТ СМАРТФОНОВ. ПЕРЕКЛЕЙКА СТЁКОЛ. НАСТРОЙКА ДОСТУПА К ЗАРУБЕЖНЫМ РАБОЧИМ СЕРВИСАМ. ДЁШЕВО!».

Рядом с домом чернел силуэт детского сада. Двухэтажная коробка с вывеской «КОПЫТЦЕ». Вывеска была, в общем-то, милая, но в темноте читалась зловеще, словно заболевание: «Доктор, у него копытце! Срочно в карантин».

Мы поднялись на восьмой этаж.

За дверью грохнуло. Женский голос, пробивающий бетонные перекрытия, рявкнул:

— Антошенька! Твои дружки припёрлись! Я только задремала!

Дверь распахнулась. На пороге возникла Рогна. В бигудях. В леопардовом халате. Одна тапка на копыте, вторая… да кто её знает, где эта вторая. Хвост нервно ходил из стороны в сторону.

— Явились. Не запылились. Выглядишь как дерьмо, Зайцев. У тебя вообще бок дымится, ты в курсе?

— В курсе. — Я прикрыл бок.

— И воняешь. Ты бродяжничал, что ли?

— Мне негде помыться. Меня выгнали из общаги.

— Правильно сделали.

Она высунулась в подъезд, принюхалась, осмотрела лестничную клетку и, только убедившись, что соседи не пялятся, отступила вглубь.

— Проходите. Только тихо. Хотя чего тихо — эти двое всё равно не спят никогда. Я уже забыла, что такое ночь спать нормально. И не открывайте шторы — у нас соседи любопытные, в окна заглядывают.

Мы вошли.

Квартира была маленькая, но уютная. Не в моём понимании уюта, но в её. Шторы в цветок. Ковёр на полу. Над телевизором — фотография: Рогна с животом и Тоха с улыбкой на фоне ЗАГСа. Тохин пиджак трещал по швам, а Рогна обвивала его лапу хвостом так нежно, что у меня на секунду защемило сердце. Такое вот маленькое, подлое защемление, которое случается, когда видишь чужое счастье.

У двери, на крючке, висел длинный серый плащ с капюшоном. Под ним — тёмные очки и плотный шарф.

— Соседи думают, что мы аллергики, — Тоха вышел из гостиной. — Или сектанты. Тут рядом химзавод, полрайона фрикует. Серьёзно! Местные такие, что если у человека три ноги, у него спрашивают не «что с тобой», а «быстрее бегаешь?». Никто уже не разбирается, у кого что — химия, мутация или просто жизнь такая. Нам на руку.

Спортивные штаны с пузырями от долгого сидения на полу с детьми. Растянутая майка, которую шерсть распирала изнутри. На ногах — тапки с помпонами. В одной лапе — бутылочка с молочной смесью, в другой — погремушка в виде единорога. Единорог смотрел на мир остекленелыми глазами и явно тоже хотел спать.

Мы обнялись. Тоха пах присыпкой.

— Ты оскуфел, — сказал я.

— Какое оскуфел, бро? Я перешёл на удалёнку. А это не пузо, а мужской курдючок. — Он зевнул. — Ты бы попробовал уследить за этими дьяволятами. Им вообще не надо спать. Они всё время двигаются. Как акулы.

Он наклонил голову и показал проплешину размером с грецкий орех.

— Это Соня. Она делает мне причёски.

Потом он показал свою ногу.

— А это Миша. Он отрабатывает кусания, — добавил Тоха. — У него зубки режутся.

— У меня тоже зубки режутся, — раздался голос Рогны с кухни. — Когда я вижу, что ты опять забыл вынести мусор!

— Да вынесу я! — отмахнулся Тоха и почему-то пошёл в гостиную не за мусором.

И там я впервые увидел их. Раньше только слышал от Тохи… теперь и увидел.

В углу стояла двойная кроватка, и оба малыша бодрствовали самым возмутительным способом. Соня висела вниз головой, зацепившись хвостом за бортик, и ритмично раскачивалась. Миша сидел, уперев лапы в матрас, и потрошил поролон. У обоих были рожки, как у матери, и совершенно бессовестные глаза, как у отца. Спать они даже не собирались!

— Соня и Миша, — представил Тоха интонацией экскурсовода. — Им по три месяца. Но они уже...

Он не договорил. Соня открыла янтарные глаза, посмотрела на меня, улыбнулась и исчезла.

Я поднял голову. Она висела на занавеске. Раскачивалась. Довольно гукала.

— Соня! Нельзя так делать! Мы это уже обсуждали!

Тоха метнулся к окну. Соня загукала громче и полезла выше. Карниз жалобно скрипнул.

Из кухни вышла Рогна. В руке у неё была сковорода, на которой шипели две отбивные.

— На, — сказала она Соне и сунула отбивную прямо в маленькую когтистую лапку.

— На, — сказала она Мише.

Те принялись грызть отбивные. Хруст стоял такой, будто в комнате работал маленький деревообрабатывающий станок.

— А им не… — начал было Паша, но Рогна зыркнула так, что он замолк.

— Чего надо? — она перевела взгляд на меня. — Потрудитесь объяснить, зачем вам мой муж на этот раз. Только не врите! Зайцев, у тебя на лбу написано, что ты сейчас будешь врать.

Я глянул на Тоху. У него был такой несчастный вид, что мне стало его жалко. Человек, можно сказать, чах в семейном счастье.

— Мы... на рыбалку, — соврал я.

Двойняшки перестали грызть отбивные. Хвост Рогны замер в воздухе.

— На рыбалку? — повторила она.

— Ну да. У нас. Спиннинги. Мы хотели опробовать.

— Ну покажи-покажи мне эти спиннинги! — Рогна прищурилась. — Ты хоть знаешь, каким концом эту удочку держат?

— Я...

— Нет, — перебила она.

— Рогна...

— Я сказала — нет! — хвост хлестнул воздух. Она встала, по-амазонски перехватив тяжёлую чугунку. — Антон будет здесь. Он теперь отец и больше не может срываться непонятно куда только потому, что какой-то Зайцев попросил!

— Хватит делать из меня подкаблучника! — не выдержал Тоха. — В прошлый раз я тебя послушал, и чем всё кончилось?

— Ну чем? Чем? Тем, что ты жив остался и спасибо мне не сказал даже? Так ты потом всё равно весь год как идиот чинил тачку и бегал по порталам, пока я в пузе вынашивала твоих детей! Этим кончилось, да? Ты это хотел сказать?

— Ты не слушаешь меня никогда! Я их спас в последний момент! — Тоха психанул. — Корсак…

— Мне плевать на Корсака! — Рогна шагнула к нему. — Ты мне обещал. Помнишь? На ступеньках. Я думала — всё. Конец. Конец всему этому дурдому. А потом опять и опять?! Да ты вспомни, ради чего мы сюда переехали! Ради свободы! Чтобы от всего этого дерьма подальше! Ни заряженных, ни Яра! Чтобы не отчитываться перед гномами с компостерами! Чтобы заказать роллы хоть в два часа ночи, если захочется! Просто роллы, Антош! С лососем и филадельфией! Вот чего я хотела — роллы в два часа ночи, а не мужа, который постоянно пропадает!

Она перевела дыхание.

— Мы сюда ехали за нормальной жизнью. А что мы имеем?

Тут кто-то трижды ударил по батарее. БАМ. БАМ. БАМ.

Рогна дёрнулась. В глазах вспыхнуло что-то такое, от чего мне захотелось стать очень маленьким и спрятаться за диван. Она развернулась резко, как танковая башня, и со всей дури врезала по батарее сковородкой.

БАМ!!!

— СЛЫШЬ, ТЫ! У МЕНЯ ТУТ МУЖ ДОМА! ПОНЯЛ, НИЩЕБРОД?! ЕЩЁ РАЗ СТУКНЕШЬ — ОН К ТЕБЕ ПОДНИМЕТСЯ И В ЖОПУ ЗАСУНЕТ ТО, ЧЕМ ТЫ ТАМ КОЛОТИШЬ! У МЕНЯ ДЕТИ СПЯТ!

Дети, разумеется, не спали. Дети смотрели на мать с выражением глубочайшего уважения.

По батарее донёсся приглушённый, извиняющийся стук.

— То-то же, — выдохнула Рогна, швырнула сковородку на журнальный стол и повернулась к нам как ни в чём не бывало. Поправила бигуди. Я начал думать, что эта женщина в одиночку могла бы выиграть войну, если бы ей дали сковородку и достаточно мотивации.

Тоха смотрел на неё. Уши висели. Но глаза не бегали — и это, наверное, и есть любовь, когда ты можешь стоять перед разъярённой женой, не отводя взгляда.

— Ты! Я тебе не верю, — она ткнула когтем в меня. — У вас руки из жопы. Вы этими удочками друг друга заколете и скажете, что так и было задумано.

Паша, стоявший у двери, тихо хрюкнул, пытаясь сдержать смех. Рогна метнула в него взгляд — и он заткнулся.

— Ну? — она скрестила руки. — Я жду. Что на самом деле?

Я вздохнул, покосился на Пашу. Тот едва заметно пожал плечами — мол, ври, ты умеешь.

— Ладно, — сказал я, стараясь, чтобы голос звучал виновато. — Мы хотели просто... пива попить. На берегу. У реки.

— Бухать?! — Рогна прищурилась.

— Не бухать, а... ну, посидеть. Без вот этого всего, — я обвёл рукой квартиру, подразумевая подгузники и погремушки.

Паша активно закивал, изображая раскаяние.

Рогна смотрела на меня. Потом на Тоху. Тоха смотрел в пол, как школьник, которого вызвали к доске, а он не готов.

— Ой, ладно всё, — она отмахнулась рукой. Подошла к окну. Поправила занавеску, которую после когтей Сони можно было не поправлять — та висела на трёх нитках. Поправила, поняла бесполезность этого дела, отдёрнула руку.

— Не могу видеть этот твой щенячий несчастный вид. Я не хочу, чтобы ты, Антон, сидел и бормотал, как в прошлый раз. «Я поступил не как Бро. Я себя не прощу». Я это год слушала.

Тоха моргнул.

— Что?

— Да ничего. Ехай.

— Серьёзно?

Она подошла к кроватке. Собрала в горсть растрёпанный поролон. Миша укусил её за палец. Она не заметила.

— Но есть условие.

— Какое?

— Детей возьмёшь с собой.

Вот тут, признаюсь, даже я на мгновение потерял дар речи. Тоха же только и мог, что плюхнуть губами.

— Что?!

— Ты слышал. — Рогна смотрела на Тоху, но взгляд был какой-то... оценивающий. Как будто она ставила в голове галочку: «Врёшь — ну и ладно. С детьми ты будешь осторожнее». — Если ты едешь — пусть дети будут с тобой. Тогда ты точно не напьёшься. Потому что будешь думать о них. Всё время. Каждую секунду. И пиво пить не сможешь, потому что у тебя на руках будет ребёнок, а на голове второй.

— Какая-то глупая логика, — пожал плечами Тоха.

— Чего ты сказал? Какая я?

— Ничего не сказал…

Тоха беспомощно посмотрел на меня.

— Бро, это твоя семья. Тебе решать. — Я пожал плечами.

Тоха перевёл взгляд на Соню, которая наматывала его шерсть на кулачок. Потом на Мишу, который уже перепрыгнул через бортик кроватки и теперь грыз Пашин ботинок.

— Ладно, — сказал он.

Рогна кивнула. Подошла к Тохе. Взяла его за мохнатую щёку. Поцеловала в нос.

— Вот и умница. Собери им вещи.

— Какие вещи?! У них нет вещей! Они младенцы!

— Подгузники. Пелёнки. Бутылочки со смесью. Погремушку-единорога. И слюнявчики. У Сони режутся зубки. И, Антошенька... надень что-нибудь поприличнее, всё-таки в люди выходишь. — Рогна говорила это так, как будто пять минут назад не кормила двойняшек мясом со сковородки.

Она уже выходила из комнаты, но на секунду задержалась в дверях. Схватила меня за рукав. Когти чуть выдвинулись, проткнув ткань куртки.

— Сёма-а-а, — голос её был не громче сигаретного дыма. — Ты теперь в ответе за них. Понял? Сёма. С тобой дети мои едут. Не забывай. Это должен быть минимум Диснейленд. Если нажрётесь, я тебе жопу порву. Это не фигура речи, Зайцев. Я знаю, как рвать жопы.

Я кивнул. Она выпустила мой рукав, хлопнула меня по плечу — сильно, на грани синяка — и вышла.

Через час мы стояли у Бро-мобиля. Тоха загружал сумки. Рогна стояла рядом и командовала.

— Осторожнее с бутылочками! И не тряси — она пенится! Если ты её вспенишь, они будут срыгивать, и вся машина будет в смеси, и мы будем это нюхать до конца наших дней!

— Да зачем им смесь, они же у тебя всё подряд едят.

— Молчи и не тряси.

Паша стоял с Мишей на руках. Миша методично отгрызал пуговицы с его куртки.

Хрум. Хрум. Хрум.

— А им это не вредно? — всё-таки решился спросить Паша.

— Не, — отозвался Тоха. — Он их переваривает.

Соня уже висела на занавеске в салоне и довольно лопотала.

Тоха сел за руль. Я — на пассажирское. Паша на диване, с младенцами. Миша тут же перелез на спинку и начал изучать деревянные панели.

— А «Жига» моя?.. — спросил Паша с тоской.

— Постоит, — сказал Тоха. — Рогна присмотрит.

Рогна осталась на тротуаре. Ветер трепал её волосы. Бигуди топорщились антеннами. Хвост ходил из стороны в сторону.

— Антошенька! — крикнула она.

Тоха высунулся в окно.

— Список я тебе скинула. Купишь всё. И творожки возьми.