Минута до Бруклина

— Я смотрел ее рисунки.

— Рисунки?

— Она очень хорошо рисует.

— А что-нибудь еще она показала?

— Нет!

Этот диалог одновременно веселил и раздражал меня. Мне хотелось обрубить на корню все попытки Ника опошлить образ Евы, но говорить о ней с братом было в новинку, волнительно и приятно.

— Она мне очень давно нравится, — быстро сказал я, обрывая Ника на новом дурацком вопросе. — Не первый год. Я вообще не думал, что мы с ней когда-нибудь заговорим.

— А мне чего не рассказывал?

— Я думал, что это просто не нужно. В том смысле, что у меня с ней все равно никогда ничего не выйдет.

— И что сейчас? Договорились о чем-нибудь?

— Нет. То есть, да. Она попросила как-нибудь показать ей песни, но…

— А чего их показывать, — Ник снова плюнул косточкой и наконец-то попал в банку. — Песни надо петь, а не смотреть на них.

— Я не думаю, что мы еще когда-нибудь встретимся вне школы.

Конечно, я думал о встрече. Я сказал это, чтобы Ник, по доброте своей, подарил мне веру в обратное.

— Ты сам говорил, что даже о первой встрече не думал, а она случилась. Слушай, напиши для нее песню! Выстрели прямо в хрупкое женское сердечко.

— Нет, — рассмеялся я. — Это точно нет.

— Вот в этом случае, — Ник показал на меня пальцем и подмигнул, — она бы точно рухнула в твои объятья.

Я попытался представить Еву, падающую мне в руки — ни черта не вышло.

— Я тебе советую не тупить и подойти к ней. Окей, без песен! Но если она тебе давно нравится, а все развивается ТАК медленно — судьбу можно немного поторопить.

Мне подумалось, что судьба — это отличное слово, в нем есть что-то роковое.

* * *

Мои одноклассники в шутку говорили друг другу, что у Луироса едет крыша, но, по-моему, это была констатация факта.

За прошедшие две недели его несколько раз забирали прямо с уроков для воспитательной беседы в кабинете у директора. Я слышал, как одноклассники без конца обмусоливают его очередную выходку и одобрительно ржут. Слышал, что Луирос избил старшеклассника, унизил его перед всеми вокруг — поэтому он самый крутой. Девчонки из класса говорили, что им повезло, что Рос учится вместе с ними. Им, девчонкам, тоже от него доставалось — обычно оскорбления или убогие прозвища, но некоторые, кажется, находили в этом какое-то извращенное удовольствие. «Оскорбил, значит, выделил именно меня», — такую мысль я читал у них на лице.

Райли, Пол и Бен старались не отставать от своего вожака. Вчера я заметил, как они втроем зажали семиклассницу, требуя от нее объяснений за «дешевый вид». Девчонка разрыдалась почти моментально и несла полную чушь в свое оправдание, а Луирос гоготал, будто на стендапе Джорджа Карлина.

Обо мне Рос вспоминал почему-то только на уроках и без энтузиазма. Он мог отпроситься в туалет и, проходя мимо моей парты, ткнуть ручкой мне в шею. Возвращаясь, он смахивал на пол все, что лежало у меня на столе, вопя при этом: «Салем, не толкайся!».

Дальше этого не заходило. На переменах у него, видимо, были цели интересней.

Я думал только о Еве. О том, что скажу ей, когда мне выдастся такая возможность. После того знакового дня я видел ее только дважды, совсем мельком.

Ева не искала со мной встречи. Может быть, она вообще не запомнила моего имени, но все это меркло в моем мнительном сознании.

ОНА открылась мне за тот один час больше, чем я мог вообразить за всю жизнь. Теперь я постоянно думал о вымышленном Бруклине, крыши которого старательно выводили ее тонкие пальцы. Я вспоминал, вспоминал, вспоминал, смаковал в памяти каждый миг того диалога в комнате. Я ни одну деталь не упустил: ни постер над кроватью, ни игрушечных медведей на письменном столе. Эти мысли могли разморить меня, как теплое солнце — я сидел на уроках, не соображая и не слыша ничего, кроме ЕЕ голоса, звучащего у меня в голове, и балансировал между сном и явью.

* * *

Последний звонок был особенным. Он говорил мне: «Сегодня тоже не получилось!»

Я собрал все принадлежности со стола, закинул рюкзак на спину. Шансы встретить Еву сегодня стремились к нулю с каждым моим шагом к выходу из школы. Так было вчера, позавчера, неделю назад.

Луирос и Райли стояли рядом с раздевалкой. Я подумал, что они ждут меня, но они оба смотрели в другую сторону.

Когда я шел мимо них за курткой, сохраняя непроницаемое выражение лица, кто-то справа схватил меня за рюкзак и что есть силы дернул назад. Я попятился и от неожиданности едва устоял на ногах.

Это был Пол.

— Ха! — как всегда взвизгнул Райли.

Луирос жевал жвачку и молчал, не двигаясь с места. Смо-трел на меня, откровенно скучая.

— Мне нужно забрать куртку, — сказал я, уже понимая, что сегодня иду домой без нее.

— Забирай, — пожал плечами Рос.

Пол остался у входа в раздевалку. Он хрустнул шеей и кивком указал на вешалки. Я постоял, глядя на него совсем немного, больше для утешения собственной гордости. Потом развернулся к выходу.

Сзади послышался топот, тонувший в шуме школьного коридора, но я сразу понял, что это за мной. Вместо того чтобы свалить, я зачем-то повернул голову в сторону бегущего, и в ту же секунду Пол налетел на меня всем телом. Я рухнул, задев кого-то из школьников головой. Тот заорал: «Осторожнее!»

Пока я поднимался на ноги, подошли Рос и Райли. Ученики, спешащие покинуть школу, притормаживали и с интересом поглядывали на начинающееся представление.

Бежать сейчас было бы бессмысленно. Мне хотелось орать, срывая глотку, чтобы от меня отвалили.

— Че ты там про меня сказал? — спросил Пол.

Все знали, что я ничего не говорил.

Он хотел толкнуть меня в грудь ладонями, я с бешенством отшвырнул его руки от себя.

— У-у-у! — завыл Райли, нагнетая обстановку.

Вокруг нас начала собираться толпа. Кошмарный иллюзорный пакет подполз к моей голове.

— Смелый, да? — Пол вложил всю силу в новый толчок.

Я попятился, но на ногах устоял. Рюкзак болтался за спиной туда-сюда.

К Луиросу подбежал запыхавшийся Бен. Увидев меня, он широко улыбнулся.

— Что я пропустил?

— Да вот, — Рос слегка кивнул в мою сторону. — Наказываем за длинный язык.

Пол налетел на меня и попытался скрутить, вцепившись в руки. Я бестолково рванулся пару раз, а потом, как видел в фильмах, с размаху ударил его лбом в лицо. Попал Полу по носу и сам сморщился от боли.

Сразу началась мешанина. Пол отпустил мои руки и зарядил кулаком мне по уху. Я дернулся в сторону, надеясь сбежать, но тут же был схвачен Райли и Беном. Они заломили руки за спину. Я против своей воли выгнулся вперед, чтобы уменьшить режущую боль в плечах.

Смотреть на Луироса, стоявшего в трех шагах от меня, мешали упавшие на глаза волосы. Но не нужно было видеть, чтобы ощутить его желание врезать мне по подбородку с ноги.

Толпа зрителей взяла нас в кольцо. Старшеклассники, младшеклассники — все наблюдали и не вмешивались. Им было весело.

Меня, привыкшего к таким событиям, задушило отчаяние. Потому что сквозь толпу протиснулась одноклассница Евы, а потом и она сама. Распущенные волосы, узкие джинсы, свитер с высоким воротом, в руках — та самая папка с рисунками. Унижение обожгло меня раскаленным железом. Я хотел не смотреть на Еву, но не мог. Я молился, чтобы она ушла, не узнала меня, но она осталась в этой толпе.

Я грезил о разговоре с НЕЙ последние две недели. Сейчас в голове ураганом проносились слова про Бруклин, пустое место без рисунка на стенде, вид на дом Евы сквозь завесу дождя. Ныли заломленные за спину руки. Я бестолково рвался из тройной хватки, а Луирос что-то вещал собравшейся толпе. Мне заложило уши от ЕЕ присутствия. По движениям губ Роса я понимал, какие слова летят в мой адрес, но совершенно ничего не слышал.

Рос направился ко мне. Толпа одобрительно завыла, я заорал, чтобы он шел нахер.

Ожидаемого удара в лицо не последовало. Луирос зачем-то надавил мне на затылок, из-за чего я еще больше нагнулся вперед, а потом меня отпустили.

В недоумении я мчался взглядом по лицам Бена, Пола и Райли — они вовсю гоготали. Посмотрел на толпу школьников — кто-то, как и я, не понимал, что произошло, но большинство медленно растягивали рты в злобных улыбках.

Я дотронулся до затылка и нащупал здоровенный ком жвачки, Рос с силой вдавил его мне в волосы. Когда я попытался вырвать эту дрянь, толпа разразилась смехом.

Меня всего заполнил стыд, горячий, как ад, и тягучий до блевоты. Тягучий, как эта жвачка.

Я накинул капюшон толстовки на голову под усиливающийся хохот. Перед тем, как повернуться к выходу, я не выдержал и поднял глаза на НЕЕ.

Лицо Евы контрастировало с остальными физиономиями, искаженными смехом. Она не улыбалась.

Я выбежал из школы, придерживая капюшон одной рукой. Внутри все пылало от ненависти и стыда. Я остановился, пробежав пару улиц, и попытался отодрать жвачку от волос. Жвачка намертво склеила пряди. Только стричь, иначе никак. Я не видел, но чувствовал, как тянется резинка за моей рукой, не желая отцепляться. К горлу подкатила тошнота.

(мне в волосы прямиком из пасти Луироса)

— Салем!

Я узнал этот голос и чуть не подпрыгнул от неожиданности. Резко повернулся, натягивая капюшон.

Ева шла быстрым шагом, не глядя на меня. Что-то искала в рюкзаке.

(почему она здесь?)

(она видела, она все это видела)

— Нашла, — будто сама себе сказала Ева и, подойдя совсем близко, протянула мне ножницы.

Я смотрел на нее, не в силах ничего произнести. Ничто не могло сейчас отменить удушающего стыда. Ни ее поступок, ни то, что она позвала меня по имени, словно в одной из моих фантазий. Я молчал и просто смотрел на Еву, а она застыла с протянутыми ножницами.

Это продолжалось до тех пор, пока она не изобразила на себе, будто скидывает невидимый капюшон. Она чуть улыбнулась, но эта улыбка быстро испарилась.

Я шумно выдохнул, словно перед прыжком, и скинул капюшон с головы. Жвачка жгла мне затылок, как клеймо.

— Тебе что, стыдно?

Вот так, прямо в лоб.

— Не тебе должно быть стыдно, — Ева снова протянула мне ножницы. — Ты сам сможешь?

— Да, — сказал я, не зная, смогу ли.

Стараясь сделать это как можно быстрее, я принялся состригать волосы с затылка. Сейчас мне было плевать, даже если выстригу себе плешь. Лишь бы закончить это как можно скорее.

Щелкали ножницы, Ева молчала и не смотрела на меня.

Я несколько раз провел по волосам, чтобы убедиться, что ничего не пропустил. Потом все равно спрятал голову под капюшон. Протянул ножницы Еве, она убрала их обратно в рюкзак.

— Спасибо.

Она кивнула и внимательно посмотрела на меня. Потом развернулась и быстро пошла в обратном направлении.

Я, абсолютно растерянный, впился взглядом в ее спину. Ева шагала быстро.

(моя очередь догонять тебя?)

Чувство испепеляющего стыда уступило плацдарм чудесам и благодарности. ОНА сказала, что это не мне должно быть стыдно. ОНА пошла за мной, когда никто не пошел.

Не смеялась. Не презирала. Просто протянула мне ножницы.

(боже, да останови ты ее, скажи, как ты благодарен! останови ее, крикни что-нибудь!)

Я не нашел, что крикнуть, язык присох к небу.

Лишь сорвался с места и побежал за Евой. Забив на плешь на затылке, на боль в ухе, по которому попал Пол, на смех толпы, эхо которого еще гуляло в моей голове.

— Ева! — заорал я, подбежав совсем близко.

Она повернулась и отпрянула от меня от неожиданности.

— У тебя с собой рисунки? — выпалил я то единственное, чем мог хоть немного зацепить ее интерес.

— С собой, — ответила она, явно удивившись моему вопросу.

В ту же секунду меня накрыло какой-то теплой волной, нежной, как колыбельная, которую мне никогда не пели. Я смотрел в лицо Евы, и мне казалось, что я нашел ответы на все вопросы. Все стало таким очевидным, словно больше никогда не было бы смысла о чем-то спрашивать. Она смотрела на меня, растерянная и слишком красивая для того, чтобы быть настоящей, но все-таки была здесь и сейчас.

(Е-В-А)

Я смотрел на нее и чувствовал себя ребенком, впервые увидевшим салют. Трепет, радость, возбуждение залили все до краев, и началось половодье.

— Почему ты улыбаешься? — спросила она и улыбнулась тоже.

— Очень рад тебя видеть.

— Да? А мне так не показалось.

— Я ОЧЕНЬ рад. Покажешь Бруклин?

— А тебе не холодно? — спросила Ева, и тут я вспомнил, что моя куртка осталась в раздевалке.

— Нет, точно нет.

— Хорошо. Давай найдем, где сесть.

Ева повела меня в сторону детской площадки. Я снова шел близко к ней. Шел, переполненный благодарностью за то, что по дороге она ни словом не обмолвилась об инциденте с Луиросом. Мне не нужно было ее сочувствие, я точно не хотел бы, чтобы Ева жалела меня.

Это было потрясающе уместное молчание.

(кажется, я должен быть благодарен и самому Росу, м?)

Мы сели на деревянную скамейку, и я вздрогнул, случайно задев колено Евы своим. Я находился в такой близости к ней всего второй раз, но теперь мне стала понятна та страсть, о которой я читал в «Соборе Парижской Богоматери».

— Все-таки почему именно крыши? — заговорил я севшим голосом, чтобы хоть как-то отвлечься. — Я думаю об этом с тех пор, как ты показала мне рисунки.

— Ты серьезно? — Ева достала папку из рюкзака. — Может быть, это заразно? Скоро тоже начнешь рисовать, — она вытащила из папки рисунок. — Рисовать вот это все.

Ветер дул в мою сторону и доносил до меня запах Евы. Пахло яблоками, как и в тот раз, в ее квартире. Я весь покрылся мурашками.

— Может, и начну, — прохрипел я и, откашлявшись, продолжил: — Так почему крыши?

Ева склонилась над рисунком. Я сразу понял, что сейчас должен слушать все, что она скажет, предельно внимательно. Нужно было срочно запереть на чердаке все озабоченные мысли. Я должен, ОБЯЗАН был вникнуть в каждое сказанное Евой слово.

(ПОНЯТЬ ЕЕ)

— Потому что Бруклин живой и разный, я пытаюсь передать это. Смотри, — Ева указала на большую крышу в верхнем левом углу. — Видишь, какая архитектура? Это здание администрации. Чиновники снуют по кабинетам туда-сюда, таскают важные бумажки, и сами таскаются с важным видом. А вот тут, — она ткнула на две одинаковые крыши рядом с администрацией. — Здания одного общежития. Здесь вообще нет тех, кто по-настоящему счастлив. Все, кто здесь живут, думают лишь о том, как урвать и сэкономить. Эти люди очень, очень мелочные!

Я представил, что Ева рассказывает мне сказку.

— Вот в этом доме, — она перешла к описанию следующей крыши, — живет одинокая женщина с очень старым котом. Кота завел ее муж, который умер больше пяти лет назад. Пара взяла его еще котенком, они вместе вскармливали его. Эта одинокая женщина очень любила своего мужа, а старый кот — последняя ниточка, которая связывает ее с покойным. Она постоянно гладит кота и не видит своей жизни дальше его смерти.

Я оторвал взгляд от рисунка и посмотрел на Еву. Я не видел ее лица за волосами, но готов был поспорить, что она смотрит на крыши. Рассказ о них гипнотизировал ее не меньше, чем процесс их создания.

— Здесь живет невероятный жмот и пьяница. Он не может без выпивки, но покупает самый дешевый алкоголь, потому что ему жалко денег. Когда он пьяный в стельку, он бьет свою жену, потому что она транжирит деньги.

— А она их правда транжирит?

— Еще как! Ведь это ее единственное развлечение.

Я подумал, что Ева сумасшедшая в самом прекрасном смысле этого слова.

— Вот в этом доме никто не живет, все квартиры сдаются на пару дней для вечеринок. Я пыталась передать настроение веселья и безответственности.

Я проследил за пальцем Евы и представил, как в нарисованном доме шумно по вечерам. В каждой комнате слышны стоны, визги, смех, а пробки шампанского отскакивают прямо в потолок.

— Вот тут тоже два одинаковых дома, они оба принадлежат одной большой семье. Они очень дружные и настолько позитивные, что это даже раздражает.

Ева резко выпрямилась, мы встретились взглядами.

— О чем ты думаешь? — спросила она.

— Я представляю все, о чем ты рассказываешь.

— У тебя получается?

— Мне кажется, что да. — От ее взгляда меня снова начало подколачивать, поэтому я обратился к рисунку. — Вот здесь, по-моему, заброшка. Там, наверное, собираются беспризорники и неформалы…

— Там воняет мочой и повсюду пивные банки, — подхватила Ева с жаром. — На стенах идиотские граффити!

— А вот здесь, — мое внимание привлекла крыша, на которой сидело множество голубей. — Их кто-то подкармливает?

— Там живет замечательная семья, — кивнула Ева. — А голубей подкармливает их сын.

Мы снова встретились взглядами. Глаза Евы завораживающе блестели. Словно от слез, хотя они были сухими. Весь ее вид кричал о том, насколько Бруклин был властен над ней. Я чувствовал эту одержимость всем своим телом.

Я и сам на несколько мгновений перенесся в ее собственный, совершенно непонятный мне мир. Оттуда я вынес ребус-ключ к пониманию этого мира.

— Мне кажется, что это не я хочу рисовать крыши. Это ОНИ хотят, чтобы я их рисовала. Я делаю первые штрихи и уже знаю историю нового дома, выходящего из-под карандаша. Истории людей, населяющих Бруклин, не повторяются.

— Помнишь, я говорил тебе, что пишу песни? — она кивнула. — Мне тоже кажется, что рифмы генерируются в моей голове абсолютно самостоятельно, без моего участия. И я тоже не могу не писать. Иначе эти строчки будут зудеть в голове хлеще комариных укусов.

Это было откровенно.

— Ты тоже считаешь важным то, что делаешь?

— Да, однозначно, — я улыбнулся собственным мыслям и тут же озвучил их: — Меня может кидать в стороны с невероятной амплитудой! Знаешь, напишу что-нибудь и несколько дней хожу в восторге, отдавая дань своей гениальности. А потом ненавижу написанное и само умение слагать строчки. Но чувство важности не покидает… Это важно хотя бы потому, что вызывает такие эмоции.

Я тщательно подбирал каждое слово.

Ева несколько раз кивнула и убрала папку в рюкзак.

— Мне кажется, что мы с тобой очень похожи в своих блужданиях и заблуждениях.

(похожи?.. ты со мной?)

(ты сама это озвучила?)

Пересиливая жесточайшее желание прикоснуться к Еве, я стал смотреть в сторону и завел разговор на отвлеченную тему. Все происходящее потрясало и требовало от меня постоянного самоконтроля. Я ничем не хотел выдать свою одержимость, боясь испортить все.

Почувствовав прикосновение пальцев к своей руке, я подавился всем, что хотел сказать. Ева же абсолютно невозмутимо повернула мою правую руку ладонью вверх и с любопытством начала рассматривать.

— Мне рассказывали, что вот эта линия, — она указала на тонкую борозду, идущую между указательным и большим пальцем вниз к запястью, — это линия жизни. Чем длиннее она — тем дольше человек проживет. Смотри, какая у тебя длинная.

— До ста лет доживу? — спросил я, не в силах дышать.

Ева провела указательным пальцем по моей «линии жизни».

(какие красивые руки, боже!)

— Думаю, да. Смотри, — она показала свою ладонь правой руки, — у меня такая же длинная. Мы будем жить очень и очень долго, до маразма.

Я хотел ответить смехом, но смог выдавить только нервную улыбку. У меня не укладывалось в голове, что одно лишь прикосновение может вызывать такой эмоциональный шторм. Сколько бы я ни фантазировал, что бы ни видел в своих мечтах, я оказался не готов даже к тому, что Ева проведет мне по ладони пальцем. Это ощущение хотелось повторить еще и еще.

Я предложил пройтись, как только Ева отпустила мою руку. Я нуждался в смене обстановки. (немедленно!)

* * *

Мы гуляли весь день и не замолкали. О ситуации с Луиросом не было сказано ни слова.

Ева попросила сыграть ей что-нибудь на гитаре, и тогда мне пришлось рассказать про пьянство Доллис и про пожар в нашем доме. Я честно рассказал, что прячу гитару от алкашей, наводняющих дом ежедневно, и что идти ко мне в гости не лучшая идея. Ева шокировала меня своей реакцией на услышанное: полное, искреннее внимание и участие. Наш диалог походил на настольный теннис. Ты мне — я тебе.

За откровение про Доллис и Дезу Ева рассказала о своей семье. Я узнал, что у нее есть старшая сестра, что ее отец занимается ремонтом обуви, а мама — художник. С матерью у Евы были очень натянутые отношения. Она хотела, чтобы дочь развивала себя в других («Да хоть в каких!» — так она говорила) жанрах живописи, потому что «ты не станешь художником, рисуя одно и то же». Ева говорила, что ее мать рисует просто потрясающе и может изобразить все, что угодно, но зарабатывает тем, что рисует узоры для обоев.

Когда я сказал, что крыши намного лучше узоров для обоев, Ева сначала серьезно посмотрела на меня, а потом в голос рассмеялась. Клянусь, что рассмешить ее — одно из лучших ощущений на свете.

Я не хотел с ней прощаться. Вечером температура на улице резко упала, и когда я провожал Еву до дома, у меня уже зуб на зуб не попадал. Ева снова смеялась и говорила, что лично ей очень тепло в куртке.

Когда она зашла в подъезд, я признался себе, что люблю ее.

* * *

Ночью меня словно лихорадило. Я постоянно видел Еву перед собой, ворочался и переставал понимать, где сон, а где явь, потому что ее образ преследовал меня и там и тут с одинаковой ясностью. Невозможно было отвлечься, невозможно было забыться.

Несколько раз я спускался на кухню, чтобы попить, а потом долго лежал и в темноте вглядывался в правую ладонь. Линия жизни и вправду была очень длинной и четкой.

Глава 10. Аарон

— Ты куда?

Я обернулся. Ник приподнял голову от подушки, потирая глаза.

— Погулять.

— Погулять? — брат произнес это так удивленно, словно я сморозил чепуху. — На чердак, что ли?

— На улицу, Ник. Хочу пройтись.

— Офигеть. Ну, давай.

Я взялся за ручку двери, когда он снова меня окликнул.

— Стой, стой! Ты затылок выстриг, что ли?

— Ага, — ответил я, машинально проведя рукой по волосам, и вышел из комнаты.

Я быстро умылся и спустился. Доллис храпела на диване, Мышь спала у нее в ногах. В коридоре я обшарил пальто тетки и нашел пять баксов, которые взял себе без зазрения совести.

Моя куртка со вчерашнего дня висела в школьной раздевалке, поэтому я надел куртку Ника и вышел из дома.

Мне нужно было увидеть ЕЕ. Я проснулся с этой мыслью и даже не пытался бороться, когда она стала идеей фикс.

Я шагал, а моя мнительность звенела во все колокола: «Воскресенье! Она же наверняка спит! Она проводит выходной с семьей! Ее вообще не будет дома!»

В противовес всему этому — я просто шел. Сидящие на цепи фантазии, скалящие зубы на действительность, были перевоспитаны за один кинологический сеанс. Ни одна мечта не могла соревноваться с единственным вчерашним днем. То, как легко мне было общаться с Евой, то, какой она оказалась на самом деле, взорвало все мои представления об этом мире. Я думал, что больше не хочу залезать на чердак и воображать, что говорю с Евой. Я хотел говорить с ней взаправду, действительно ГОВОРИТЬ. И слушать то, что она мне скажет в ответ.

Я зашел в магазин за йогуртом, потом стоял и пил его не меньше двадцати минут, растягивая каждый глоток. Я почти не ощущал обещанного этикеткой вкуса банана и хотел отправить бутылку в мусорку, но тянул время.

(да, ты бы еще в шесть утра заявился)

Когда я подошел к школе, сердце-предатель вдруг начало отчаянно стучать и рваться из грудной клетки. Пытаясь унять это тошнотное волнение, я несколько раз прошелся вокруг футбольной коробки. Отсюда был виден дом Евы, и мне скручивало живот каждый раз, когда я смотрел на него. От моей утренней уверенности в своих силах не осталось и следа.

(просто нужно все продумать)

(что я скажу ей?)

(привет, пойдем погуляем?.. нет. привет, у тебя есть планы? может, погуляем?.. привет, как дела?..)

Кружа вокруг футбольной коробки, я представил все негативные исходы моего утреннего появления на пороге у Евы. Очень захотелось вернуться обратно домой.

Потом я решил, что, увидев ее, я успокоюсь и нужные слова придут ко мне сами. А если она окажется занятой или же ее вообще не будет дома, то я хотя бы попытался.

Я поспешил к ней, пока этот настрой не улетучился.

Короче этого пути могло быть только само слово «короче». Я дошел до подъезда Евы за долю секунды, так мне показалось. Сердце устало волноваться за это время, но, когда я застыл у двери в квартиру, — встрепенулось с новой силой.

Перед тем как постучать, я не меньше минуты просто стоял и вслушивался в тишину подъезда. Я надеялся услышать голос

Евы за дверью или хоть какие-то звуки из квартиры, но было до ужаса тихо.