Полная версия
Избранная душа
Мари Монэ
Избранная душа
Посвящается маме,
которая открыла мне множество
книжных миров
«Ведь сколько же раз я говорил вам, что основная ваша ошибка заключается в том, что вы недооцениваете значение человеческих глаз. Поймите, что язык может скрывать истину, а глаза — никогда! Вам задают внезапный вопрос, вы даже не вздрагиваете, в одну секунду вы овладеваете собой и знаете, что нужно сказать, чтобы укрыть истину, и весьма убедительно говорите, и ни одна складка на вашем лице не шевельнется, но, увы, встревоженная вопросом истина со дна души на мгновение прыгает в глаза, и все кончено. Она замечена, а вы пойманы!»
М. Булгаков, «Мастер и Маргарита»
Глава 1
«Это же не может быть сном?»
Кэтрин Рэдис медленно шла вдоль темного, каменного тоннеля. Стены будто в средневековом замке были холодными и сырыми. Пол подсвечивался тусклым желтым свечением, похожим на огонь. Ее шаги разносились эхом по длинному помещению, расталкивая тишину. Ей не было страшно, потому что она здесь уже не в первый раз. Эти серые стены из огромных каменных плит, между которыми уже давно растет мох, низкий потолок, с которого капала вода, — все это напоминало Кэт подвал или погреб, только очень уж он длинный.
Она все шла и шла, пока не увидела деревянные двери с ручками в виде колец.
«Это что-то новенькое».
Кэт еще не заходила так далеко. У каждой двери висели подсвечники, горели свечи. Теперь они были единственным источником света.
Дверей было не так много, все они находились друг напротив друга, словно стражи, а между ними было ровно то расстояние, на которое хватало света от одной свечи до другой. Таким образом можно было рассмотреть, что располагалось на стенах. Этим Кэт и занялась.
Между дверей висели картины в массивных рамах. Она остановилась у первой. На ней был изображен воин с крыльями, одно — белое, другое — черное. Доспехи на нем сияли золотом, отражая пламя, которое бушевало вокруг. В его руках — длинный меч, горящий голубым пламенем. Мужчина, похожий на Ангела, разил этим мечом чудовище, чья тень растекалась по земле, словно живая тьма.
«Это жутко… и что-то из области фантастики, но ведь такое же может присниться?»
На второй картине несколько ангелов в доспехах стояли плечом к плечу на вершине башни. Их крылья распахнуты, словно огромные щиты, а внизу кипела битва: сотни чудовищ с когтями и огромными пастями, похожими на клубы дыма, рвались вперед. Сверху ангелы обрушивали молнии.
«Подождите…»
Молнии выходили прямо из их рук.
«Ну, точно фантастика…»
Под картиной была надпись на каком-то непонятном языке, но Кэт не знала, как ее прочитать.
Третья картина была самой мрачной. На ней одинокий Ангел стоял на коленях, его доспехи были разбиты, крылья окровавлены. Вокруг лежали другие поверженные Ангелы, среди них были и дети.
«Они что, воевали друг против друга?»
Четвертая картина отличалась от остальных. На ней мужчины были изображены не в битве, а за переговорами на каком-то совете. Семь человек сидели за круглым каменным столом. Их лица точно выражали недовольство, будто они спорили о чем-то серьезном. Крыльев у этих мужчин уже не было.
Кэт шла дальше, и с каждой картиной ее дыхание становилось все тяжелее.
«К чему мне это снится? И снится ли?»
Она ущипнула себя за руку, но боли не почувствовала.
«Фух… Значит, очередной сон».
Коридор, полный картин, больше не казался ей просто подвалом. Он скорее был похож на картинную галерею.
Кэт остановилась у огромного полотна, и дыхание у нее перехватило. Этот портрет в полный рост отличался от всех остальных.
На нем была изображена девушка-Ангел. Русые волосы свободно спадали на плечи, в прядях мелькали золотые отблески, словно солнце оставило в них свой след. Ее лицо было удивительно знакомым: высокий лоб, мягкая линия скул, упрямо сжатые губы.
Кэт вдруг стало жарко: она смотрела на отражение самой себя, только в образе воина из какой-то легенды. Не то чтобы это была в точности она, но Кэт не могла отрицать, что их черты схожи.
Девушка была облачена в боевые доспехи. Металл не блестел ярко, но словно впитывал свет, превращая его в едва заметное мерцание. Нагрудник украшали тонкие узоры — переплетение линий, напоминающих крылья. На запястьях — наручи с резьбой в форме пламени, а на плечах — широкие наплечники.
В руках воительница держала меч. На перекрестии эфеса была вставлена прозрачная капля кристалла, в которой мерцал золотистый свет.
На ее правом плече сидел орел. Только это был не обычный орел. Кэт видела орлов в зоопарке, но этот не походил ни на одного из них. Он был больше, гораздо больше. Белоголовый, с расправленными крыльями. Его глаза сверкали желтым пламенем, а золотой клюв поблескивал.
Взгляд Кэт скользнул ниже, и она смогла разглядеть надпись. К удивлению, ее было можно прочесть:
Придет она, и мир придет.
Придет она, и смерть уйдет.
Придет она — придет покой.
Придет она — закончит бой.
«Что это еще за стишки?»
Не успела Кэт поразмышлять об этом, как услышала мужские голоса, доносившиеся из открытой двери дальше по коридору. Она столько раз шла по этому длинному подвалу, но никогда не слышала здесь голосов.
Осторожно подойдя к двери, Кэт заглянула внутрь и увидела огромный зал. Его стены были из такого же темного камня. На стенах горели факелы. В середине комнаты стоял круглый каменный стол, а рядом, что-то увлеченно высматривая, стояли двое взрослых мужчин довольно крупного телосложения. Оба были коротко подстрижены, но у одного были светлые, а у второго черные как смоль волосы. Они были одинаково одеты в бежевые кафтаны, простые белые рубашки, коричневые кожаные штаны и такого же цвета сапоги. На поясах висели ножны с мечами, рукояти которых были из чистого серебра.
Никто даже не обратил внимания на подслушивающую их девушку, она будто была невидима для них. Сама Кэт лиц мужчин не видела, поскольку они стояли к ней спиной. Она затаила дыхание, испугавшись, что мужчины услышат ее.
«Глупо, наверное. Что они мне сделают? Это всего лишь мой сон».
— Прошло уже три месяца. Если мы не найдем ее, это обернется катастрофой! — воскликнул светловолосый мужчина, разворачивая перед собой карту.
Поборов волнение, Кэт двинулась в центр комнаты. Теперь в свете факелов она могла разглядеть их лица. У светловолосого мужчины с мягкими чертами лица был благородный дружелюбный вид. Однако его голубые глаза печальны и усталы. На его голове красовалась корона, которую слегка скрывали волнистые волосы с золотистым оттенком.
Кэт так и представляла себе доброго короля из книг, которые очень любила читать. Чтение было ее спасением в самые темные времена, когда она не могла физически никуда сбежать. Она сбегала в свои фантазии и делила радость вместе с героями романов.
«Может, именно чтение таких книг и повлияло на мои сны?»
— А если она по каким-то причинам не может к нам прийти, мой король? — ответил темноволосый мужчина.
Вероятно, он был советником короля. Это был мужественный, крепкий мужчина с ярко выраженными скулами и квадратным подбородком, что придавало ему внушительный и немного грозный вид. Его карие глаза переливались при свете факелов. Но это еще больше указывало на его усталость и разочарование.
— Хватит называть меня «мой король». Ты мой брат, Томас.
— Я так называю тебя, когда хочу воззвать к твоему разуму, — Томас постучал пальцем по виску.
Король закатил глаза.
— И что ты от меня хочешь?
— Я думаю, что надо расширить наши поиски, — советник короля указал что-то на карте. — У тебя есть ее кольцо, которое никак не отреагировало ни на одну воительницу. Может, это потому, что ее здесь нет?
— Ты предлагаешь отправить кого-то за границы острова? Как мы должны найти ее среди миллиардов людей? Раньше было проще, потому что это всегда был кто-то из наших. А теперь вот как? Иди и ищи иголку в стоге сена, ангел тебя подери, — король сложил руки на груди в явном замешательстве и раздражении.
«Кстати, его лицо не выглядит старым, возможно, ему лет сорок?» — оценила Кэт.
— Либо мы ее найдем первыми, либо демоны. Придется отправить наших лучших воинов на ее поиски. Еще неизвестно, чего нам это будет стоить в этот раз…
— Бегом встала и пошла убирать на кухне! Я поел! — зарычал отец, входя в комнату Кэтрин.
Так резко выскакивать из сна было для Кэт, по сути, обычным делом, но каждый раз она все равно очень пугалась. Кэт подскочила на кровати, и голова сразу же отозвалась болью. Сна как не бывало. А вот разъяренный, как всегда, без причины отец был, и пререкаться с ним о том, что на дворе уже ночь и человек спит, — бесполезно. Проще было сделать то, что он говорит, чем выслушивать оскорбления в свой адрес полночи. Любое слово в ответ заканчивалось криком, иногда замахом руки, и Кэт давно научилась молчать.
За открытым окном ее комнаты была теплая летняя ночь, доносились радостные крики гуляющих людей. Девушка поднялась с кровати, завязала кудрявую копну волос в тугой хвост и без лишних разговоров прошла мимо отца за шваброй.
Ее родитель был необыкновенно белокожим, среднего роста, худощавым, с небольшим округлым животом. Его голубые глаза под прямоугольными очками всегда наливались кровью во время крика, и непонятно, было ли это от злобы или оттого, что ему нравилось орать во все горло, будто вместе с криком из него выходили все демоны Ада.
Его крики были абсолютно нормальным явлением для соседей. Он был человеком резким и бешеным. Нет, никакими болезнями он не страдал. Такова была его натура: кричать, что-то кидать, разбивать, громко топать, материться, отдавать приказы, которые Кэт должна была послушно выполнять.
В марте Кэт исполнилось восемнадцать, но за всю жизнь она ни разу не слышала от отца ласкового слова. Зато безосновательные оскорбления в свой адрес — постоянно. Каждый раз Кэт сжималась в комок, со страхом ожидая, что вот-вот отец начнет кричать ни с того ни сего, или что-то бросит в нее.
Порой ей казалось, что она не живет, а просто существует в мире, в котором нет ни радости, ни надежды. В квартире, где они жили, все пропахло воспоминаниями, от которых ей хотелось убежать.
Особенно она ненавидела диван — тот самый, на котором убили ее мать. Отец даже не подумал выбросить его, просто перестал упоминать о случившемся, будто трагедии и не было, будто мать не лежала здесь и ее кровь не впитывалась в ткань.
Кэт видела момент смерти матери, но было уже слишком поздно. Все, что она успела разглядеть, — это черную дыру возле дивана, которая очень быстро исчезла.
Полиция и врачи, конечно же, списали это на нервный срыв и галлюцинации и не стали слушать. В общем, тогда в убийстве матери разбираться никто не стал. В протоколе указали, что это был несчастный случай, смерть от кровоизлияния в мозг. Но Кэт была уверена: что-то в этом было не чисто. Но что она, пятнадцатилетний ребенок на тот момент, могла сделать?
Кэт не сомневалась в простой истине: человек живет от незнания к знанию. Могут ли его менять те события, что с ним происходят в жизни? Однозначно! Что такого происходило в жизни ее отца, отчего он стал таким злым, она не знала. Вероятно, над ним издевались в школе или в институте. Да бог его знает, что там происходило в девяностых годах. Но про себя Кэт знала точно: звонко смеяться после того, как своими глазами видела смерть матери, она уже не будет никогда.
Тот, кто похоронил мать или отца, уже никогда не будет прежним. «Вот ты живешь себе спокойно и не знаешь, каково это — не звать маму, не произносить даже это слово. Не мамкать, как говорится. А потом бац… и знаешь… И ты уже больше не будешь так широко улыбаться», — думала она.
Одноклассники не понимали ее, когда она могла вдруг ни с того ни с сего залиться слезами, но ей и не нужно было их понимание. Сытый никогда не поймет голодного и никогда не испытает боль просто от того, что увидит, как девочка или мальчик проходит мимо, держа маму за руку. Тогда, как она больше даже не могла ее увидеть. Хотя бы издалека, хотя бы на мгновение...
Кэт не смогла прикоснуться к матери в последний раз, когда та лежала в гробу. Она даже не могла на нее смотреть, упорно отводя взгляд, смотрела куда угодно, только не туда. Она хотела запомнить мать живой и веселой, с улыбкой на лице. Но, если бы она посмотрела на холодное безжизненное тело, это преследовало бы ее в кошмарах. И все же с закрытыми глазами Кэт положила в гроб игрушку — синего медвежонка, которого мать подарила ей в пять лет, и с тех пор она не расставалась с ним. Он был ее частью, и эту часть девушка хотела оставить с матерью под землей. Если бы можно было, она положила бы в гроб свое сердце, которое и так умерло вместе с родным человеком.
Теперь Кэт смотрела на стертые обои, местами уже дырявый линолеум, на все то, что давно требовало ремонта, но никогда не изменится, пока в доме отец. Его не интересовало ничего, кроме самого себя да возможности унизить ее, словно так он подтверждал собственную власть. Каждое его слово оставляло на душе шрам, и Кэт чувствовала, что если останется здесь, то просто увянет.
В голове снова и снова крутилось одно: «Нужно вырваться отсюда. Завтра последний экзамен по истории и прощай школа, а значит, прощай родительский дом!» Кэт поедет поступать в институт на юридический. Жить будет в общежитии. Она бы жила где угодно, только не с отцом.
Кэт хорошо училась, несмотря на все происходящие в жизни драматичные события. Учеба была для нее единственным спасением, единственной надеждой на то, что жизнь может быть другой. Она мечтала о маленькой комнате в общежитии, пусть даже холодной и шумной, но своей, без крика, без давящего запаха затхлости и страха.
Закончив с уборкой, Кэт снова пошла в свою комнату, надеясь как можно скорее уснуть. Она успокаивала себя тем, что совсем скоро начнется новая жизнь, что больше никогда не вернется в дом родителей, где пережила столько боли и страданий. Эта вера каждую ночь помогала ей заснуть.
Говорят, дом — это место, куда люди приходят расслабиться и отдохнуть, где их никто не тронет, где всегда тепло, уютно и пахнет вкусной едой. А для Кэт дом скорее был тюрьмой: здесь ей всегда было тревожно, боязно и очень грустно.
Сегодня днем, когда Кэт зубрила билеты по истории, сидя спиной к двери, услышала нервные шаги отца. Она заранее знала: он войдет именно сейчас. Он всегда выбирал моменты, когда она учила уроки или позволяла себе хотя бы минуту тишины.
В проеме появилась его фигура, дерганая, сутулая. От отца пахло потом и копченым салом. Солнечный свет из окна падал на его лицо и подчеркивал морщины и уставшие пустые глаза.
— А ты что, все сделала, чтобы сидеть? — проревел он, даже не пытаясь контролировать себя. — Я почему должен ждать, когда ты помоешь посуду? Лучше бы полы нормально вымыла, а то грязь везде! Читать потом будешь.
Кэт сжала пальцы так сильно, что костяшки побелели. Хотелось крикнуть: «Завтра экзамен! Оставь меня хотя бы на день!» — но, зная последствия, молчала.
Отец сделал шаг вперед, ударил кулаком по косяку:
— Гляди на себя, неблагодарная тварь! Тебя кормят, поят, а ты нос воротишь! Воспитал лошадь. Такая же, как мать.
Каждое слово было как удар, и Кэт физически ощущала, как сжимается сердце. Он постоянно упоминал мать, как будто специально хотел сделать ей еще больнее.
Она опустила глаза, чтобы отец не заметил, как они начинают блестеть: слезы были для него лишь поводом унизить сильнее.
— Не говори о моей матери! Я читаю, потому что завтра у меня последний экзамен!
— И почему это должно меня волновать, неблагодарная ты тварь? — огрызнулся тот. — Твоя обязанность — убирать квартиру. Кому ты будешь нужна, если не делаешь элементарных вещей?! Пошла и убрала немедленно!
В комнате повисла тишина. Отец развернулся, хлопнул дверью так, что со стен посыпалась пыль, и ушел.
Все, о чем отец разговаривал с Кэт, было только об уборке квартиры. Ежеминутно. Его бесило, что дочь хоть секунду проводит время без метлы или тряпки в руках. Он не знал, в каком классе она учится, не знал, что Кэт собирается поступать в институт. Он не знал о ней ничего. Они жили, как соседи, только Кэт была его домработницей.
Глава 2
После экзамена Кэт и ее лучшая подруга Аделина вышли из школы. Солнце било в глаза, асфальт под ногами уже нагревался, и в воздухе витал запах пыли и распустившихся тополей.
Аделина шла рядом, как всегда, легкой походкой, будто не по улице, а по подиуму. Ее кожа была теплого смуглого оттенка, черные глаза блестели, как обсидиан, а белые локоны, контрастирующие с кожей, сияли на солнце. Она специально осветлила волосы месяц назад — «для настроения», и новый образ ей очень шел.
Кэт дружила с Аделиной со второго класса. Дружить с кем-то так долго — значит уже додумывать друг за друга предложения, понимать друг друга с полуслова, вместе верить, смеяться, плакать. И конечно же, знать тайны друг друга, даже те, о которых не говорят вслух. Такой и была их дружба.
— Я думала, этот экзамен не закончится ни-ког-да, — пробурчала Аделина, когда они вместе с Кэт шли вдоль проезжей части.
— Просто надо было готовиться лучше. Я тебе говорила, — улыбнулась Кэт.
— Тебе легко говорить, ты любишь всякую скукоту, а мне, как истинной бунтарке, это ни к чему. Ну скажи, зачем мне знать, в каком году Клеопатра вышла замуж за Марка Антония? Мне бы лучше знать, когда я выйду замуж и за кого.
— В 37 году до нашей эры. А ты… точно раньше меня. Такой ответ тебя устроит? — засмеялась Кэт.
— Не будь занудой! Лучше скажи, в чем ты пойдешь сегодня на вечеринку в парке? Наверное, будет прохладно, поэтому я думаю, надо взять кофту, — щебетала подруга.
Кэт промолчала.
Была ли она на самом деле занудой? Еще какой! Все знакомые считали ее слишком заумной. Кэт не обижалась, наоборот, даже гордилась этим. Что плохого быть умнее ровесников? И пусть они подшучивали над ней, что ее психологический возраст уже давно перевалил за сорок, это нисколько не волновало. «Еще бы! Пожили бы они такой жизнью, которой живу я, и, возможно, тоже ворчали, как старперы, уже к восемнадцати годам», — размышляла Кэт.
Мысли о доме обожгли ее сильнее, чем радость от того, что она справилась с экзаменом.
Аделина заметила это сразу. Она умела видеть Кэт насквозь.
— Земля вызывает Кэтрин. Прием! — помахала подруга рукой прямо перед ее лицом.
Кэт часто заморгала, словно пыталась прогнать тревожные мысли:
— Да, думаю, да…
— Что «да»? Надень платье и возьми кофту.
— Я так и сделаю, — задумчиво протянула Кэт в ответ.
Подруги свернули во двор. Дома стояли серые и одинаковые, между ними тянулся шумный двор с детскими качелями и облезшими лавками. Кэт в пол- уха слушала, как Аделина рассказывала об ответах на экзамене, о том, как какой-то мальчишка пытался списать и попался, но мысли ее витали совершенно в другом месте.
Вдруг она остановилась, оглянулась: снова почувствовала холод.
Еще утром, когда шла в школу, было то же самое: за спиной будто кто-то скользил, неслышно, без шагов. И всякий раз, когда она резко оглядывалась, позади был только пустой двор, прохожие, автобусы… Но сейчас ощущение стало сильнее.
Между домами краем глаза Кэт заметила тень, чужую, не от дерева и не от человека. Она двигалась рядом, повторяя шаги девушки. Но стоило ей повернуть голову, тень исчезала, будто растворялась в воздухе.
Кэт замедлила шаг.
— Ты видишь это? — взволнованно махнула рукой в сторону дерева Кэт.
— Вижу что? Стоит дерево. Кстати, мне попался самый тупой вопрос в мире. Ты в курсе, какое слово, произнесенное в сенате, налегало запрет на принятие закона в Древнем Риме?
— Вето, — Кэт ответила, даже не задумываясь. Ее взгляд все еще был направлен за дерево.
— Ну точно дура!
— Ты?
— Ты! Я-то нормальная, что не помню ответы на такие заковыристые вопросы. Я посмотрела в интернете. Зачем мне этим забивать себе голову? Кстати, если бы ты меньше забивала голову книгами, тебе меньше снилась бы всякая ерунда, после которой ты ходишь и оглядываешься. Тебе снова снился коридор? — вскинула брови Аделина.
— Во-первых, это элементарный вопрос. Во-вторых, у меня просто хорошая память, это не значит, что я дура, — закатила глаза Кэт, улыбнувшись. — Да, уже несколько месяцев один и тот же коридор, но в этот раз там были картины. Я знаю, что это бред, но… На них были мужчины с крыльями. Кстати, очень симпатичные, если тебе интересно.
— Так, это уже интересно! Встретить бы достойного парня ангельской красоты и неимоверной силы, конечно же. Скажи мне, что надо прочитать, чтобы увидеть сексуального Ангела или демона хотя бы во сне? — Аделина изобразила театральную мечтательность, сложив ладони перед грудью.
— Ты нормальная? Я только что сказала, что мне снится какая-то ерунда уже несколько месяцев, а ты думаешь о парнях?
— Я уже говорила кучу раз, поменьше читай свои книги, — скучающим тоном произнесла Аделина. — И побольше гуляй на свежем воздухе.
Они дошли до перекрестка, где обычно расходились: Аделина направо — к своему дому, Кэт — налево. Подруга, как всегда, обняла ее напоследок.
— Платье и кофту. Не забудь! Вечеринка начинается в семь.
Кэт смотрела, как фигура Аделины растворяется в толпе.
Дорога домой тянулась медленно. Каждый шаг отдавался эхом в голове, и все время казалось: за ней повторяют эти шаги. Она резко оборачивалась — и ничего, только прохожие, машины, редкие собаки у подъездов. Но внутри не отпускало ощущение, что рядом кто-то есть. Слишком близко.
Мысли снова вернулись к отцу, к его лицу, искаженному злобой, к вечным крикам, унижениям… И к матери, которой больше нет, но Кэт до сих пор чувствовала запах ее духов в квартире, хотя прошло уже три года.
«Видит ли она сейчас меня? Знает ли, что я окончила школу?» — Кэт обхватила себя руками, будто защищаясь от холода, хотя день был теплым, и снова, уже более четко ощутила взгляд в спину.
Она остановилась и медленно повернулась.
На углу, у старого фонаря, тень стояла неподвижно. Не человек — силуэт, чернильное пятно, словно вырезанное из воздуха. У него не было лица, только размытые очертания.
Прежде чем Кэт успела моргнуть, тень дрогнула и растаяла, будто ее и не было.
Сердце девушки забилось так сильно, что дыхание сбилось. Она ускорила шаги, теперь уже не сомневаясь: ее действительно преследуют. Казалось, что она сходит с ума, или ей действительно мерещится.
Дневной воздух был спертым, пах пылью и духотой. Чем ближе она подходила к дому, тем тяжелее становилось на душе.
Пятиэтажка, в которой она жила с отцом, выглядела так, будто ее держало только упрямство бетонных плит. Хилое здание советской постройки: стены потрескались, штукатурка на фасаде осыпалась, местами торчала ржавая арматура. В подъезде запах всегда был один и тот же: смесь затхлости, старого картона и кошек. Побелка на потолке давно облупилась и осыпалась от малейшей вибрации, будь то хлопок дверью или крики соседей. А соседи кричали часто.