В объятиях Нави «научи меня чувствовать»

– Ты что здесь делаешь? – спросила она строго, хотя строгости в голосе не получилось – слишком хорошее было утро, слишком вкусно пахло водой и солнцем.

– За водой пришел, – Лешка мотнул головой в сторону пустого ведра, стоящего рядом. – А тут ты… Я тихонько сел, чтоб не спугнуть. Ты как русалка, ей-богу. Прямо как из воды выходишь.

– Так я не выхожу, а моюсь, – Леля натянула сорочку обратно, на мокрое тело она прилипла мгновенно, сделавшись почти прозрачной. – Отвернись, бесстыдник.

– А зачем? – Лешка не отворачивался, и глаза его блестели. – Все равно ж видно.

– Лешка!

– Ладно-ладно, – он все-таки отвернулся, но Леля видела, как у него горят уши. – Ты это… выходи, что ли. Я отвернулся.

Леля быстро выбралась из воды, на ходу выжимая подол сорочки. Подошла к своей одежде, оставленной на траве, и ловко натянула рубаху прямо поверх мокрого белья – все равно к обеду высохнет.

– Можно, – разрешила она.

Лешка повернулся и снова уставился на нее. Теперь, когда она была одета, смотреть было вроде как можно, но взгляд его все равно скользил по мокрым пятнам на рубахе, по прилипшей ткани, по голым ногам ниже колен.

– Чего уставился? – беззлобно спросила Леля, заплетая косу. – Иди за водой.

– Ага, – он послушно встал, подошел к роднику, зачерпнул ведро, но уходить не спешил. – Лель, а пойдешь сегодня на игрища? Вечером у костра хороводы будут, парни с девками гулять пойдут. Я бы тебя проводил.

Леля посмотрела на него. Хороший парень, добрый, работящий. Она знала, что нравится ему, знала, что мать его давно на нее заглядывается – какая невестка, сама Лада благословила, лучше и не найти. И Леля ничего против него не имела. Но когда она смотрела на Лешку, внутри у нее было тихо. Спокойно. Как в пруду без ветра.

Ни бабочек в животе. Ни дрожи в коленях. Ни того сладкого ужаса, о котором шептались девки, когда рассказывали про своих милых.

– Не знаю, Леш, – ответила она мягко. – Может, и приду. Если дела позволят.

– Какие дела? – он шагнул ближе, и Леля почувствовала запах – молодой, горячий, мужской. – Травы твои никуда не денутся. А молодость уйдет. Погулять надо, пока молодая.

– Я и так молодая, – улыбнулась Леля, завязывая пояс. – И травы мои никуда не денутся, это верно. Но они ждать могут, а люди, может, не могут. Вон старая Агафья вчера приходила, спина совсем не гнется. Отвар ей обещала к обеду принести.

– Вечно у тебя дела, – вздохнул Лешка, но без обиды, скорее с уважением. – Ладно, я зайду вечером, если надумаешь. А не надумаешь – так хоть увижу.

Он подхватил ведро и пошел в деревню, то и дело оглядываясь. Леля махнула ему рукой и направилась в другую сторону – к лесу, где ее ждали травы и, как оказалось, больные звери.

Ведьмин огород.

Огород у Лели был особенный.

Он располагался прямо за домом старосты, на солнечном пригорке, и занимал места не больше, чем обычный огород – сотки три. Но росло на нем такое, чего ни в одном другом огороде не сыщешь.

Вот куст, усыпанный мелкими синими ягодами. Если съесть горсть – сон будет крепким и сладким до самого утра. Если съесть две – приснится тот, кого любишь. Если съесть три – уже не проснешься, пока ягоды сами не выйдут из тела, а это через три дня только. Леля строго-настрого запретила деревенским даже подходить к этому кусту, но каждый год находились любопытные.

А вот грядка с полынью – не простой, а серебристой, которая росла только здесь и больше нигде в округе. Полынь эту Леля собирала на убывающую луну, сушила в темноте и добавляла в мази от ломоты в костях. Помогало так, что старики из соседних деревень специально приходили за этой мазью, несли последние яйца и кур, лишь бы получить баночку.

Вот мята – но не та, что пахнет ментолом, а та, что пахнет медом и чем-то еще, неуловимым, похожим на запах дальней грозы. Ее Леля заваривала девкам, у которых месячные больно проходили.

А вот там, под старой яблоней, росло нечто, что Леля даже про себя называла просто – «оно». Грибница, опутавшая корни яблони, давала плоды, похожие на маленькие розовые ушки. Если приложить такое «ушко» к ране – рана затягивалась за ночь, не оставляя шрама.

Леля обходила свои владения, касаясь каждого листочка, каждого стебелька. Она не просто смотрела – она чувствовала. Вот этому кусту не хватает воды – кончики листьев чуть подвяли. Вот этот стебель грызет кто-то невидимый, крошечный, почти неощутимый – надо будет вечером заговорить от вредителей. А вот эта грядка счастлива – солнца вдоволь, дождя в меру, земля рыхлая, дышит.

– Здравствуйте, мои хорошие, – шептала Леля, проводя пальцами по шершавым листьям шалфея. – Как вы тут без меня?

Шалфей вздрогнул, встрепенулся и выпустил в воздух облачко аромата – такой густой, что у Лели защипало в носу. «Хорошо, – говорил этот запах. – Все хорошо. Но скучали».

– Я тоже скучала, – Леля присела на корточки и запустила пальцы в землю под шалфеем. Земля была теплой, рассыпчатой, пахла червями и перегноем. Леля закрыла глаза и просто сидела так, чувствуя, как сила земли поднимается по рукам, разливается по телу, наполняет каждую клеточку.

Люди не понимали, почему она может сидеть вот так часами. Думали, молится. А она просто разговаривала. С землей. С корнями. С червями даже – они тоже живые, им тоже нужно внимание.

– Леля! – донеслось от калитки. – Леля, дочка!

Она открыла глаза и улыбнулась. Староста, ее приемный отец, стоял у плетня и махал ей рукой. Седой уже совсем, сгорбленный работой, но глаза все такие же молодые, веселые.

– Иду, тятя!

Она поднялась, отряхнула руки о подол и пошла к дому.

Дом старосты был самым большим в деревне – не потому, что он важничал, а потому, что надо было где-то собирать сход, хранить общие припасы, принимать гостей из города. Большие сени, просторная горница, две комнаты для спанья, кухня с огромной печью, занимающей полдома.

Запах здесь стоял особенный – смесь старого дерева, печной золы, сухих трав, развешанных под потолком, и чего-то еще, неуловимого, что Леля называла про себя «запах дома». Она любила этот запах. Он был таким же родным, как руки отца, как его хрипловатый голос, как его привычка кряхтеть, садясь на лавку.

– Завтракать будешь? – спросил староста, когда она вошла.

– А что есть?

– Каша гречневая с маслом, молоко парное, хлеб вчерашний, – перечислил он. – И мед, если захочешь. Пчелы нынче знатно поработали.

– Буду, – Леля села за стол, и отец поставил перед ней миску, от которой валил пар. Она любила, когда он вот так заботится – словно она все еще маленькая девочка, которую надо кормить с ложечки.

– Во сне говорила сегодня, – сказал староста, садясь напротив и подпирая щеку рукой. – Все «не уходи» кому-то шептала. Кого это ты не пускала?

Леля поперхнулась кашей.

– Не помню, – ответила она честно. – Не помню, что снилось.

– А снилось, – староста хитро прищурился. – Щеки красные, дышала часто. Мужик снился, что ли?

– Тять!

– Ладно-ладно, молчу, – он поднял руки, сдаваясь. – Выросла дочка. Женихов пора присматривать. Вон Лешка кузнецов опять вокруг нашего дома круги нарезает. Хороший парень.

– Хороший, – согласилась Леля, стараясь, чтобы голос звучал ровно. – Только не мой.

Староста вздохнул, но ничего не сказал. Он давно понял, что дочь его не простая, что суженый ей нужен особенный. Такой, чтоб не боялся ее дара, не завидовал, не пытался запереть в четырех стенах. А где такого взять – непонятно.

– Ты это, – сказал он, меняя тему, – будь осторожна сегодня. Мужики на охоту ходили, говорят, в лесу что-то неладно. Звери спят прямо на ходу. Я такого отродясь не видел.

– Серый говорил уже, – кивнула Леля. – Я схожу, посмотрю.

– Одна?

– С Серым. Он не даст в обиду.

Староста хмыкнул, но спорить не стал. Волк хоть и зверь, а ума побольше, чем у иного человека. И Лелю любит по-своему.

– Смотри, дочка, – только и сказал он. – Чует мое сердце, не к добру это все.

У околицы.

После завтрака Леля собрала корзинку, накинула на плечи легкий плащ – в лесу всегда прохладнее, чем в деревне – и направилась к околице. Серый ждал ее там, развалившись прямо посреди дороги, к великому неудовольствию кур, которые обходили его по большой дуге, тревожно кудахча.

– Долго ты, – проворчал он, поднимаясь. – Я уж думал, опять уснешь.

– Не уснула, как видишь, – Леля погладила его по загривку, и волк довольно зажмурился. – Веди.

Они вошли в лес, и Леля сразу почувствовала – что-то не так. Обычно лес встречал ее шумом – птицы перекликались, белки стрекотали, ветки шелестели. Сегодня было тихо. Так тихо, что Леля слышала, как бьется ее собственное сердце.

– Чуешь? – спросил Серый.

– Чую, – ответила она шепотом.

Первый заяц лежал под кустом. Леля подошла, тронула его рукой – теплый, живой, дышит ровно, но глаза закрыты, и никак не просыпается. Она попробовала позвать его по-особенному, как умела только она – тем внутренним голосом, которым разговаривала с растениями. Заяц не ответил.

– Как мертвый, – сказала Леля, и ей стало страшно. – Только не мертвый. Застывший.

Второй заяц, третий. Лиса под корнями старой сосны. Сова, упавшая с ветки. Леля шла по лесу, и сердце ее сжималось все сильнее.

– Это не болезнь, – сказала она наконец, остановившись. – Это магия. Чужая, холодная. Из-за Грани.

– Из Нави? – Серый оскалился, шерсть на его загривке встала дыбом.

– Оттуда, – кивнула Леля. – Я чую. Пахнет смертью. Только не настоящей смертью, а какой-то… застывшей.

Она посмотрела вглубь леса, туда, где тени сгущались особенно сильно, и вдруг поняла: это только начало. Если болезнь пришла из Нави, то деревня в опасности. Люди начнут засыпать так же, как эти звери. И она не знает, как их разбудить.

– Надо возвращаться, – сказала она резко. – Надо предупредить.

Они побежали обратно, но на душе у Лели было тяжело. Она чувствовала: за ней следят. Оттуда, из-за Грани, кто-то смотрит на нее. Кто-то холодный, древний и очень, очень голодный.

Не по плоти – по чувствам.

По тому самому теплу, которое билось в ней ключом и которое она так щедро раздавала всем вокруг.

– Я не отдам, – прошептала Леля, сжимая кулаки. – Не отдам никому.

Но слова эти унес ветер, и никто их не услышал.

Кроме того, кто ждал за Гранью.

Глава 2. Сонная хворь

Часть первая: Тревожный колокол

Леля бежала к деревне так быстро, как только позволяли ноги. Серый несся рядом, огромными скачками обгоняя ее и снова возвращаясь, подгоняя, подбадривая коротким рыком. Лес мелькал перед глазами – зеленые пятна, коричневые стволы, всполохи солнечного света, пробивающегося сквозь листву. Леля споткнулась о корень, едва не упала, выровнялась и побежала дальше, чувствуя, как колотится сердце где-то в горле, как обжигает легкие каждый вдох.

Она не знала, что именно случится. Но знала точно: случится сегодня. Случится сейчас. Пока она бегала по лесу, разглядывая спящих зверей, беда уже вошла в деревню.

– Быстрее! – рявкнул Серый, и Леля прибавила шагу, хотя казалось, что быстрее уже невозможно.

Они вылетели из леса на поле, где паслась деревенская скотина. И Леля сразу поняла: опоздала.

Корова лежала на боку. Не паслась, не дремала на солнышке, как любят коровы в полуденный зной – лежала неподвижно, вытянув шею, и только бок мерно вздымался, выдавая дыхание. Рядом с ней стоял теленок и тыкался мордой в вымя, пытаясь сосать, но корова не реагировала.

– Мать честная, – выдохнула Леля и бросилась к корове.

Она упала на колени в траву, схватила корову за морду, заглянула в глаза – открытые, но пустые, как у рыбы на прилавке. Зрачок сузился на свету – значит, жива. Но взгляд… взгляд отсутствовал. Корова смотрела сквозь Лелю, сквозь поле, сквозь этот мир куда-то туда, где нет ничего.

– Не просыпается, – глухо сказал Серый, обнюхивая корову. – Я такого зайца видел. Такая же.

– Помоги поднять, – скомандовала Леля, хватая корову за рога.

Они вдвоем – девушка и волк – попытались перевернуть тяжеленую тушу. Корова даже не шелохнулась. Она просто лежала, безвольная, как мешок с костями, и дышала. Дышала ровно, спокойно, будто спала самым сладким сном в своей жизни.

– Не поднять, – выдохнул Серый, облизываясь. – Тяжелая. Надо людей звать.

– Людей… – Леля вскочила и посмотрела в сторону деревни. – Люди!

Она побежала дальше, оставив корову, оставив поле, влетела в деревню через задние огороды, перепрыгивая через грядки, распугивая кур, которые с кудахтаньем разлетались в стороны.

И остановилась как вкопанная.

Посреди улицы лежала собака. Дворняга, которую все звали просто Мухтар, вечно голодная, вечно виляющая хвостом, вечно суетливая и шумная. Сейчас она лежала на боку, растопырив лапы, и спала. Леля подбежала, потрясла ее – никакой реакции. Жива, теплая, дышит – но не просыпается.

– Мухтар! – закричала Леля, тряся собаку за шкирку. – Мухтар, вставай!

Собака не шевелилась.

Леля подняла голову и посмотрела вдоль улицы. У колодца сидела баба Марфа. Сидела на скамейке, свесив руки, уронив голову на грудь. Леля подбежала к ней, схватила за плечи, встряхнула.

– Тетка Марфа! Тетка Марфа, очнитесь!

Баба Марфа медленно, очень медленно подняла голову. Глаза ее открылись – и Леля отшатнулась. В них было то же самое, что у коровы, что у собаки, что у зайцев в лесу. Пустота. Взгляд сквозь. И губы шевелятся, шепчут что-то неслышное.

– Тетка Марфа? – позвала Леля тихо, почти испуганно.

– Спит… – прошептала баба Марфа. – Все спят… И я сплю… А ты не спишь… Ты зачем не спишь, девка? Надо спать… Спать сладко… Спать долго… Ничего не чувствовать… Ничего не хотеть…

– Не надо спать! – Леля встряхнула ее сильнее. – Проснитесь!

Баба Марфа улыбнулась – страшной, пустой улыбкой – и закрыла глаза. Голова ее снова упала на грудь, и она задышала ровно и глубоко, как спящий младенец.

Леля отступила на шаг, потом еще на один. Руки ее дрожали. В груди разрастался холод – не тот, что приходит от страха, а другой, чужой, липкий. Тот самый, который она почувствовала в лесу. Магия Нави. Магия смерти. Только смерть эта была не настоящая – какая-то половинчатая, застывшая.

– Леля! – раздался крик откуда-то сбоку.

Она обернулась. По улице бежал Лешка, кузнецов сын, бледный, растрепанный, с выпученными от ужаса глазами.

– Леля! Там! Дед Захар! С ним что-то! Иди скорее!

Часть вторая: Дед Захар

Дед Захар жил на краю деревни, в маленькой избушке, заросшей по самую крышу полынью и крапивой. Он был самым старым человеком в Ключах – никто не знал точно, сколько ему лет. Говорили, что он помнил еще татарское нашествие, хотя это было, наверное, вранье – никто столько не живет.

Дед Захар был знахарем. Настоящим, не чета тем, кто просто травы собирает. Он умел заговаривать кровь так, что она останавливалась на расстоянии, умел вынимать из тела порчу, умел видеть будущее в воде. И он был учителем Лели.

Когда Леля была маленькой и только начинала понимать свой дар, именно дед Захар взял ее за руку и сказал: «Пойдем, девка, научу тебя тому, что сама не узнаешь. А не научу – так сама и пропадешь, и других погубишь». Он учил ее различать травы, чувствовать чужую боль, не бояться смерти. Он был для нее вторым отцом – суровым, ворчливым, но любящим той особенной любовью, которая у стариков бывает к тем, кто продолжит их дело.

И сейчас, когда Леля вбежала в его избу, сердце ее оборвалось и упало куда-то в пятки.

Дед Захар сидел за столом.

Он сидел прямо, как всегда сидел – спина прямая, руки на столе сложены, борода расчесана. Глаза его были открыты и смотрели прямо перед собой. Смотрели на стену, где висели пучки сухих трав, на иконы в красном углу, на лампаду, которая горела ровным, немигающим огоньком.

– Деда, – позвала Леля шепотом, боясь подойти.

Дед Захар не ответил.

Она подошла ближе, обогнула стол, заглянула ему в лицо. Глаза – ясные, голубые, выцветшие от старости – смотрели сквозь нее. Зрачок реагировал на свет, сужался, когда она заслоняла окно. Значит, видит. Значит, чувствует. Но не откликается.

– Деда Захар, – позвала Леля громче, тронула его за плечо. – Деда, это я, Леля. Ты слышишь меня?

Старик медленно, очень медленно повернул голову. Шея хрустнула, как сухая ветка. Взгляд его остановился на Лелином лице, и вдруг – о чудо! – в глазах мелькнуло что-то похожее на узнавание.

– Ле… Ля… – выдохнул он. Голос был тихий, хриплый, будто из глубокого колодца. – Леля… уходи…

– Куда уходи? – Леля схватила его за руки. Руки были холодные, как у мертвеца. – Деда, что с тобой?

– Зовут… – прошептал дед Захар. – Слышу… Зовут оттуда… Из-за Грани… Голос… Холодный… Красивый… Зовет…

– Кто зовет? – Леля прижала его ладони к своей груди, пытаясь согреть. – Деда, кто?

– Не знаю… Не вижу… Тень… Тень на троне… Костью скрипит… Поздно мне… Старый я… Устал… А ты… ты молодая… Беги, Леля… Беги, пока не поздно…

– Никуда я не побегу! – Леля почувствовала, как глаза защипало от слез. – Я тебя вылечу! Я сильная! Меня Лада слышит! Я…

– Лада… – дед Захар улыбнулся – краешком губ, еле заметно. – Лада далеко… А он близко… Он уже здесь… Чуешь? Холодом пахнет… Мертвым холодом…

Леля замерла, прислушалась. И почувствовала. Тот самый липкий, чужой холод, который преследовал ее с леса. Сейчас он был особенно сильным, особенно близким. Казалось, еще чуть-чуть – и она увидит его источник, увидит того, кто насылает эту дремоту, эту половинчатую смерть.

– Деда, – сказала она твердо, – я сейчас сделаю отвар. Самый сильный, какой знаю. Ты выпьешь и проснешься. Слышишь? Ты проснешься!

Она вскочила, бросилась к печи, где у деда всегда висели пучки трав. Руки ее дрожали, когда она срывала сухие листья, бросала их в глиняный горшок, заливала водой. Она шептала слова, которые он же сам ее учил, – слова пробуждения, слова возвращения, слова жизни.

– Встань-проснись, от сна освободись, – шептала она, помешивая отвар. – Как солнце встает, как роса падет, как трава растет, так и ты, раб Божий Захарий, воспрянь, пробудись, к жизни возвратись.

Вода в горшке закипела, хотя огня под ним не было. Забулькала, заклокотала, пошла паром. Леля зачерпнула ковшик, поднесла к губам, подула, остужая, и подошла к деду.

– Пей, деда, – сказала она, поднося ковшик к его губам.

Дед Захар открыл рот, сделал глоток. Потом еще один. Глаза его на мгновение прояснились, стали живыми, теплыми. Он посмотрел на Лелю – и улыбнулся. Настоящей улыбкой, которую Леля так любила.

– Умница… – прошептал он. – Вся в меня… Сильная… Только…

Он не договорил. Глаза его снова остекленели, голова дернулась и упала на грудь. Ковшик выпал из Лелиных рук, расплескав отвар по полу. Дед Захар задышал ровно и глубоко, как все остальные.

Спал.

– Нет, – выдохнула Леля. – Нет!

Она схватила его за плечи, затрясла, закричала:

– Не смей! Не смей спать! Ты слышишь меня?! Ты обещал меня всему научить! Ты не имеешь права! Не имеешь! Деда!!!

Она билась в истерике, трясла старика, но он был тяжелым и безвольным, как мешок с песком. Голова его моталась из стороны в сторону, руки болтались как плети, но он не просыпался.

– Леля! – Серый возник в дверях, запыхавшийся, с высунутым языком. – Леля, перестань! Не поможет!

– Уйди! – закричала Леля. – Не мешай!

– Леля! – волк подскочил к ней, схватил зубами за подол и дернул, оттаскивая от старика. – Остановись! Ты ему не поможешь! Чуешь? Это не твоя магия! Не твоя! Ты тут бессильна!

Леля замерла, уставилась на волка мокрыми, безумными глазами.

– Не моя? – переспросила она шепотом.

– Не твоя, – подтвердил Серый, отпуская подол. – Я чую. Это из Нави. Мертвое. Ты травами не вылечишь, приговорами не проймешь. Тут другое нужно.

– Что? – Леля вцепилась в его шерсть, притянула к себе. – Что другое, Серый? Говори!

– Откуда я знаю? – волк вывернулся, отошел на шаг, сел. – Я волк. Я чую, а не лечу. Но чую ясно: это не болезнь. Это магия. Целенаправленная. Кто-то там, за Гранью, тянет из нашего мира жизнь. Не всю, по чуть-чуть. Сон забирает. Покой забирает. Желание жить забирает.

– Зачем? – Леля все еще стояла на коленях, глядя на спящего деда.

– Не знаю. Может, питается? Может, коллекционирует? Может, просто баловаться хочет? – Серый зевнул, но Леля видела, что он напряжен до предела, шерсть на загривке стояла дыбом. – Я одно знаю: если это не остановить, вся деревня заснет. И лес заснет. И поля. И река, может быть. Все живое уснет и не проснется.

Часть третья: Вече

К вечеру спало уже полдеревни.

Люди засыпали прямо на ходу, прямо за работой. Кузнец уснул у горна, уронив голову на наковальню, и хорошо, что подмастерье успел выхватить из огня раскаленную полосу – сгорела бы деревня дотла. Трое баб уснули за стиркой на речке, их едва вытащили из воды, не то утонули бы. Дети засыпали в играх, прямо на улице, и матери разносили их по домам, плача и причитая.

Староста созвал вече.

Мужики собрались у его дома – кто на ногах держался, кто уже сидел на завалинке, борясь со сном. Бабы жались к заборам, прижимая к себе проснувшихся пока детей. В воздухе пахло страхом – тем особенным запахом, который Леля научилась различать еще в детстве: кислый, острый, липкий.

– Что делать будем? – спросил староста, когда все собрались. Голос его дрожал, хотя он крепился изо всех сил. – Люди мрут как мухи. Не мрут даже – спят. А это хуже смерти, потому что непонятно.

– Надо попа звать, – сказал кто-то из мужиков. – Пусть молебен служит. Может, Бог отведет.

– Какой поп? – огрызнулся другой. – До города два дня пути, пока он придет, мы все тут переспим.

– Может, ведьма наша виновата? – вдруг выкрикнула баба из толпы. – Лелька! Она же с нечистью знается! Вон волк у нее ручной, феникс этот огненный! Может, она нас и сглазила?

– Ты, Дарья, язык-то попридержи! – рявкнул староста. – Леля тебе внука выходила, когда он уже при смерти был! Забыла?

– А может, потому и выходила, чтоб теперь забрать? – не унималась баба. – Мало ли что у этих ведьм на уме!

– Замолчи! – Лешка выскочил вперед, сжав кулаки. – Не смей на Лелю говорить! Она спасает всех, а вы… вы как всегда! Чуть что – сразу ведьма!

– Леш, не надо, – Леля вышла из-за спин, где стояла до сих пор, не вмешиваясь. Она была бледная, с красными от слез глазами, но голос звучал ровно и твердо. – Пусть говорят. Я не обижаюсь.

– Видите, видите! – заверещала Дарья. – Не обижается она! Потому что правда!

– Дарья, если ты сейчас не замолчишь, я тебя лично в колодец спущу, – пообещал староста таким голосом, что баба мгновенно притихла. – Леля, дочка, скажи нам. Что это? Откуда? И как спасаться?

Леля вышла в круг, оглядела собравшихся. Усталые, испуганные лица. Дети, прижимающиеся к матерям. Мужики, сжимающие топоры – будто топор может помочь против того, что пришло из-за Грани.

– Это из Нави, – сказала она громко, чтобы все слышали. – Из мира мертвых. Кто-то там тянет из нас жизнь. Не убивает, а забирает по частям. Сначала сон, потом желание жить, потом… потом, наверное, и саму жизнь.

– Как же так? – ахнули в толпе. – Мы же ничего не делали! Мы договор чтим! Мы на кладбище без нужды не ходим, родителей поминаем, за упокой молимся!

– Не знаю, – честно призналась Леля. – Может, не мы виноваты. Может, там что-то случилось. Грань истончилась. Или кто-то прорвался. Я не знаю. Но знаю, что это надо остановить.

– Как? – спросил староста.

Леля помолчала. Сердце ее колотилось где-то в горле, руки дрожали. Она знала, что сейчас скажет, и боялась этого. Но другого выхода не было.