Город, который мы сожгли

Город, который мы сожгли

Глава 1. «Точка ноль»

Воздух здесь был неподвижен и сух, как в древней гробнице, которую никогда не тревожили ни ветер, ни дождь, ни дыхание живых существ. Даже спустя двенадцать лет он пах не гарью — гарь давно выдохлась, вымерзла в первую же зиму, когда температура упала до минус сорока, выветрилась сквозь бесчисленные трещины в спекшейся, остекленевшей от жара земле, — а чем-то гораздо более глухим и вечным. В этом воздухе смешались запахи толчёного кирпича, превратившегося за десятилетие в мелкодисперсную пыль, которая оседала на языке металлической горечью; ржавчины, разъевшей арматуру небоскрёбов до состояния ажурных кружев; размолотой в муку извести, когда-то бывшей стенами квартир, офисов, школ; и того особенного, ни на что не похожего запаха радиационного распада, который нельзя спутать ни с одним другим запахом в мире. Это была смесь озона после грозы и сладковатого тления — запах, который въедался в костюм, в волосы, в саму душу, если душа у чистильщика ещё оставалась.

Кай остановился у восточного шлюза — того самого, что сапёры расчистили только в прошлом году, проложив узкий, извилистый коридор в оплавленном, застывшем волнами бетоне, — и медленно, очень медленно выдохнул, позволяя маске респиратора собрать капли влаги из его дыхания. Влажность была единственным биологическим показателем, за которым ещё стоило следить на этом этапе: если респиратор оставался сухим, значит, лёгкие уже начинало сжигать что-то, чему там категорически не положено было находиться, — радиоактивная пыль или, хуже того, летучие изотопы, проникающие сквозь фильтры, как вода сквозь песок. Он проверил крепления костюма, привычным движением проведя ладонями по грудным пластинам, плечам, бёдрам, — этот ритуал он выполнял тысячи раз перед входами в мёртвые города, и каждый раз пальцы двигались сами собой, словно принадлежали не ему, а какому-то отдельному, более компетентному существу, живущему своей жизнью внутри его тела.

Он вошёл в Город в шестом часу утра, когда солнце только начинало подниматься над восточными секторами — над тем, что когда-то называлось промышленной зоной, а теперь представляло собой бескрайнее поле шлака и скрученных металлических балок, — и лучи его ложились на руины так, как ложатся они на мёртвое, высохшее дно древнего океана: косо, длинно, равнодушно, не обещая ни тепла, ни надежды, ни вообще чего бы то ни было. Давно уже никто в мире не называл это место иначе как Зона Отчуждения — эти слова печатались на картах, произносились в сводках новостей, фигурировали в отчётах, — но Кай помнил, как оно называлось раньше, и это знание сидело в нём занозой, которую он давно перестал пытаться вытащить, потому что за годы понял: заноза вросла слишком глубоко, и, если её извлечь, вместе с ней выйдет слишком много крови, может быть, вся.

У него был приказ. Стандартная папка с синей полосой по диагонали — такие папки в их ведомстве означали «объект государственной важности», и за двенадцать лет работы Кай получал их всего трижды. Первый раз — когда нужно было проникнуть в бункер Министерства обороны под Новореченском и извлечь протоколы запуска; второй — когда требовалось подтвердить наличие работающего реактора на дне высохшего водохранилища в Восточной провинции; и вот теперь третий. В приказе значилось коротко и сухо, как всегда у военных: проникнуть в административный центр, бывшее здание муниципалитета, преодолеть завалы, найти доступ к подземным уровням и зафиксировать наличие либо отсутствие объекта под кодовым названием «Сердце Города». Легендарного генератора, о котором в среде чистильщиков, шахтёров, перекупщиков и прочего приграничного сброда ходило больше слухов, чем о любой другой технологии Старого мира. Шахтёры с восточных рубежей клялись, что слышали его низкий, утробный гул по ночам — гул, от которого вибрировала земля под ногами и лошади в загонах начинали беспокойно всхрапывать. Перекупщики на чёрном рынке время от времени выкладывали размытые, дёрганые снимки с тепловыми сигнатурами, уходящими глубоко под фундамент муниципалитета, — оранжево-красные пятна на чёрном фоне, пульсирующие, как больное сердце. Но до сих пор ни один чистильщик, посланный в центр Города, не добрался до объекта и не вернулся обратно. Некоторые просто исчезали — переставали выходить на связь, и спутник фиксировал последний сигнал их регистраторов где-нибудь на подходах к центру, после чего наступала тишина. Других находили — точнее, находили то, что от них оставалось, — но эти случаи были ещё хуже, потому что останки выглядели так, словно люди умирали не от радиации и не от обрушений, а от чего-то иного, чему военные медики так и не смогли дать внятного объяснения.

Кай считался лучшим из тех, кто ещё работал по эту сторону кордона, — а работали по эту сторону немногие, потому что платили, конечно, хорошо, но деньги имеют ценность только для живых, а шансы остаться в живых после пяти-шести глубоких рейдов падали до величин, которые статистики называли «пренебрежимо малыми». Ему было тридцать четыре года, и он выглядел на свои годы ровно настолько, чтобы не вызывать лишних вопросов: высокий, сухой, поджарый, как человек, чей организм привык расходовать калории с предельной эффективностью и ничего не запасать впрок. Волосы его, когда-то тёмные, выцвели от постоянного ношения защитного шлема и воздействия фонового излучения до неопределённого серовато-пепельного оттенка, а глаза — светло-серые, почти бесцветные — приобрели то особенное выражение, которое бывает только у людей, слишком долго смотревших на вещи, которые не следует видеть никому. Он носил стандартную броню чистильщика четвёртого поколения — многослойный композит на основе керамики и обеднённого урана, усиленный свинцовыми вставками на груди, в паху и вокруг щитовидной железы, — и двигался с той экономной, плавной, почти ленивой точностью, которая приходит только после десяти лет работы в полях смерти, где каждое лишнее движение стоит калорий, а калории — это время, а время — это накопленная доза, а доза — это смерть, отсроченная на дни, месяцы или годы, но всегда неизбежная, как восход солнца над мёртвым горизонтом. На спине у него висел дозиметр-регистратор — тяжёлый, опечатанный пломбами армейский прибор, который каждые пятнадцать минут отправлял зашифрованный сигнал на спутник: объект жив, движется по маршруту, уровень накопленной дозы в пределах допустимого, температура тела в норме, пульс стабилен. Если сигнал пропадал — если пульс замирал, или температура падала, или доза переваливала через критический порог, — никто не приходил. Никто и никогда. Так было заведено с самого начала, с первых дней существования корпуса чистильщиков, и Кай ни разу, ни на секунду не усомнился в правильности этого порядка: рисковать живыми ради мёртвых было глупо, рисковать живыми ради умирающих — ещё глупее, а рисковать живыми ради мёртвых городов — глупее всего. Они делали свою работу и получали за это плату. Всё остальное было лишним.

Он миновал первый квартал — вернее, то, что картографы обозначали как первый квартал на довоенных схемах, хотя от самого квартала остались только призраки стен, — стараясь не смотреть по сторонам, но взгляд сам собой цеплялся за то, что лежало вокруг, и Кай давно уже перестал с этим бороться. Он знал, что зрение будет фиксировать детали независимо от его воли, и единственное, чему он научился за годы, — это не позволять этим деталям проникать глубже сетчатки, не впускать их туда, где они могли бы превратиться в воспоминания. Потому что воспоминания имели свойство накапливаться, наслаиваться друг на друга, и в какой-то момент их совокупная масса становилась невыносимой — он видел это у других чистильщиков, тех, кто уходил в отставку и через год-два спивался, или стрелялся, или просто ложился лицом к стене и переставал реагировать на внешние раздражители. Кай не хотел такой судьбы — или, может быть, хотел, но не признавался себе в этом, — и поэтому выработал особый способ смотреть на вещи: расфокусированно, боковым зрением, как смотрят на слишком яркий источник света, чтобы не ослепнуть.

Но даже сквозь эту расфокусировку он видел достаточно. Улица, по которой он шёл, когда-то была одной из главных магистралей Города — широкий проспект, обсаженный липами, с трамвайными путями посередине и тротуарами, выложенными серой гранитной плиткой. Теперь липы превратились в чёрные, обугленные столбы, похожие на гигантские спички, которые кто-то зажёг и бросил догорать. Трамвайные рельсы оплавились и застыли причудливыми волнами, кое-где провалившись в трещины, кое-где вздыбившись, как металлические змеи, застигнутые врасплох и окаменевшие в агонии. Гранитная плитка пошла трещинами, и из этих трещин пробивалась какая-то неестественно яркая, почти фосфоресцирующая трава — мутировавшая, разумеется, как и всё живое в Зоне, но удивительно живучая, цепкая, способная расти на голом камне и, кажется, на чистой радиации. Кай не был биологом и не знал, какие именно мутации произошли в геноме этой травы, но что-то в её ярко-зелёном, почти кислотном цвете вызывало у него глухое, иррациональное беспокойство — такое же, какое вызывает у нормального человека вид паука с лишней парой конечностей.

Он перешагивал через оплавленные куски арматуры, торчащие из бетонных обломков, как кости из разложившегося трупа, обходил воронки, заполненные стоячей, маслянисто поблёскивающей водой, и отмечал про себя ориентиры, сверяясь с картой на планшете — защищённом от электромагнитных помех армейском устройстве в утолщённом корпусе. Карта была старой, довоенной, загруженной в память планшета ещё на базе, и улицы на ней носили имена, которые больше никто и никогда не произносил вслух: проспект Строителей, улица Академика Королёва, бульвар Мира. Будучи ребёнком, Кай жил на улице Цветочной в южном районе, и название это казалось ему тогда совершенно обыденным, но теперь, глядя на мёртвые руины вокруг, он думал о том, сколько же должно было пройти времени, чтобы улица Цветочная вновь хоть отдалённо стала соответствовать своему имени. Может быть, сто лет. Может быть, двести. Может быть, никогда. Он выключил звук планшета — тишина здесь была слишком плотной, слишком материальной, чтобы нарушать её искусственными сигналами, — и двинулся дальше, на запад, в направлении центра, где возвышались (или, точнее, когда-то возвышались) административные здания.

Тишина в Городе была особая. Кай замечал это в каждом мёртвом городе, но здесь она достигала какой-то почти запредельной, абсолютной концентрации. Это была не просто тишина отсутствия звуков — такую тишину можно найти в пустыне или высоко в горах, — это была тишина отсутствия жизни как таковой. В обычном лесу, даже самом глухом, всегда есть звуки: ветер в кронах, жужжание насекомых, птичьи крики, шорох мелких животных в подлеске. Здесь не было ничего. Ветер дул, но звука не производил — он проходил сквозь руины, как сквозь вату, не задевая, не цепляясь, не создавая турбулентности. Птиц не было — они покинули эти места в первые же дни и с тех пор не возвращались. Даже насекомые, эти вездесущие и неистребимые спутники человека, обходили Зону стороной — не все, конечно, но большинство. Единственным звуком, который сопровождал Кая на всём протяжении пути, был хруст его собственных шагов по битому стеклу и бетонной крошке, да ещё писк дозиметра, который он старался не замечать. И эта тишина действовала на нервы гораздо сильнее, чем любой мыслимый шум. В шуме можно было раствориться, укрыться за ним, как за завесой. Тишина же обнажала всё — каждую мысль, каждое воспоминание, каждый страх, — и прятаться в ней было негде.

Через час пути его дозиметр пискнул дважды — условный сигнал, означавший, что радиационный фон начал расти, перевалив за отметку в двести пятьдесят миллирентген в час. Он ожидал этого. По мере приближения к эпицентру радиация должна была уплотняться, как воздух перед грозой, — он знал это и по картам, и по опыту, — и Кай заранее принял таблетку йодида калия из стандартной аптечки, запив глотком тёплой, отдающей металлом воды из фляги. Вода всегда отдавала металлом после третьего-четвёртого часа в Зоне — то ли из-за самой фляги, то ли из-за того, что радиоактивные частицы каким-то образом проникали сквозь фильтры, несмотря на все заверения производителей. Он не знал точно и не хотел знать. Он просто пил эту воду, потому что нужно было поддерживать водный баланс, а брать с собой больше трёх литров было непрактично — каждый лишний килограмм веса сокращал время автономной работы и увеличивал расход сил. Чистильщик всегда балансирует на грани: взять достаточно, чтобы выжить, но не настолько много, чтобы это «достаточно» убило его раньше, чем радиация.

Он остановился на перекрёстке, где когда-то, судя по полукруглой чаше из растрескавшегося бетона, располагался городской фонтан. Сейчас чаша была пуста и забита серым, мелким, как мука́, пеплом, который ветер десятилетиями сносил сюда с окрестных руин. Кай посмотрел на юг. В трёх километрах в том направлении — он знал это точно, потому что память на расстояния у него была почти фотографическая, — должно было находиться то, что осталось от его старого района. От улицы Цветочной, от пятиэтажного кирпичного дома с покосившимся козырьком подъезда, от квартиры на втором этаже, где прошло его детство. Он не планировал заходить туда — маршрут лежал строго по прямой, на запад, к административному центру, и времени было в обрез, а отклонение даже на полкилометра могло стоить ему нескольких лишних рентген, — но ноги сами собой замедлили шаг, а потом и вовсе остановились, словно наткнувшись на невидимую стену. Он стоял на перекрёстке и смотрел на юг, и внутри у него не было ничего из того, что, по мнению психологов из ведомственного медцентра, он должен был бы чувствовать в такой момент. Ни печали, ни страха, ни ностальгии, ни даже обычного человеческого любопытства. Только глухое, почти механическое ощущение несоответствия — словно в хорошо отлаженном, годами калиброванном механизме на одно короткое мгновение сбился ритм, пропустив долю такта.

Он не помнил последних часов перед Катастрофой. Совсем. Ни единой секунды. Психика выжгла эти воспоминания так же чисто и безжалостно, как пламя выжгло сам Город, оставив только чёрный, бездонный провал длиной примерно в сутки — может быть, двадцать часов, может быть, тридцать, он не знал точно, да и не пытался узнать. Кай знал факты — голые, сухие, как строки полицейского протокола, — потому что факты ему сообщили позже, на допросах и в ходе расследования. Ему было двадцать два года. Они с Ароном что-то сделали — что именно, так и не удалось установить, потому что все приборы в радиусе пяти километров вышли из строя, а записи с камер наблюдения были уничтожены электромагнитным импульсом, — и запустили цепную реакцию, которую потом назовут Каскадным Эффектом. За шесть часов эта реакция превратила трёхсоттысячный город в крематорий под открытым небом. Температура в эпицентре поднималась до значений, при которых плавился не только асфальт, но и стальные конструкции. Люди умирали мгновенно — не от радиации, которая была вторичным поражающим фактором, а от самого жара, от ударной волны, от того, что воздух в их лёгких закипал раньше, чем они успевали осознать происходящее. Триста тысяч человек. Мужчины, женщины, дети. Собаки, кошки, птицы в клетках. Рыбы в аквариумах, чья вода испарилась в первые же секунды. Целый мир, целая вселенная, сжатая до размеров одного города, — и всё это исчезло за шесть часов.

Он знал, что Арон погиб — его опознали по зубным слепкам, найденным в подвале одного из домов на восточной окраине, в двадцати километрах от эпицентра. Это было странно — как он оказался так далеко от того места, где они были в момент запуска? — но расследование списало это на панику и хаотичное перемещение толпы в первые часы после начала Катастрофы. Самого Кая спасатели нашли на седьмой день — вернее, не спасатели, а автоматический поисковый дрон, запрограммированный на обнаружение тепловых сигнатур, — в старом противорадиационном убежище под станцией метро «Центральная». Он был без сознания, с ожогами второй степени на спине и плечах и дозой облучения, которая по всем медицинским расчётам и таблицам должна была убить его в течение сорока восьми часов, максимум семидесяти двух при самом благоприятном сценарии. Но он выжил. И не просто выжил — его организм восстановился так полно и так быстро, что уже через два года медицинская комиссия признала его годным к работе в условиях повышенного радиационного фона. Врачи говорили о редкой генетической устойчивости — одна на десятки миллионов, — комиссия по расследованию называла это счастливой случайностью, сам Кай не говорил ничего, потому что сказать ему было нечего. Он не знал, почему выжил. Он не знал, что именно произошло в те последние часы. Он не знал почти ничего из того, что действительно имело значение.

И теперь, стоя на перекрёстке у мёртвого фонтана и глядя на юг, в сторону своего бывшего дома, он снова — в тысячный, наверное, раз — ощутил это глухое, ноющее, неоформленное чувство, которое не было ни любопытством, ни виной, ни скорбью, а чем-то гораздо более простым и одновременно сложным. Непониманием. Он просто не понимал, что произошло. Он не понимал, почему Арон, его лучший друг, с которым они вместе выросли, вместе учились, вместе строили планы на будущее, — почему Арон сделал то, что сделал, или почему они сделали это вместе. Он не понимал, почему он сам остался жив, а триста тысяч человек — нет. И, что самое мучительное, он не понимал, почему ему вообще важно это понимать. В конце концов, можно было просто продолжать жить. Работать чистильщиком, получать деньги, тратить их в редкие дни отдыха, состариться и умереть, так и не приблизившись к разгадке. Многие так и делали. Большинство людей на земле жили, не понимая почти ничего из того, что с ними происходило, — и ничего, прекрасно себя чувствовали. Но с Каем что-то было не так. В нём сидел какой-то червячок — не совесть, нет, и не любопытство даже, а что-то гораздо более примитивное, почти инстинктивное, как потребность в воздухе или воде, — который не давал ему забыть, не давал отпустить, не давал смириться с непониманием. Именно этот червячок, а вовсе не деньги и не профессиональный долг, пригнал его обратно в Город спустя двенадцать лет. Деньги были лишь предлогом, удобным объяснением для начальства и для самого себя.

Он оторвал взгляд от южного горизонта — бледной, размытой полосы, где руины сливались в сплошную серую массу, — и пошёл дальше. Дозиметр пищал теперь почти непрерывно, и Кай переключил его в бесшумный режим: вибрация на запястье была вполне достаточным предупреждением, а звук начинал раздражать, отвлекать, мешать сосредоточиться. Улица сужалась по мере приближения к центру — завалов становилось больше, здания стояли теснее, а некоторые участки и вовсе были полностью перекрыты обрушившимися фасадами, и приходилось искать обходные пути. В какой-то момент он упёрся в провал — то ли бывший подземный переход, то ли обрушившийся коллектор, — через который был переброшен узкий, проржавевший пешеходный мостик, каким-то чудом сохранившийся после всего. Кай оценил его надёжность быстрым взглядом профессионала: металл был тронут коррозией, но основные несущие балки выглядели достаточно прочными. Он ступил на мостик и медленно, осторожно, распределяя вес, пошёл вперёд. Под ногами хрустело стекло — витринное, оконное, автомобильное, всё вперемешку, — перемешанное с мелкой костяной крошкой, которую он научился различать на ощупь и на слух много лет назад, ещё в первых рейдах, когда это умение казалось ему отвратительным, а потом перестало.

Перебравшись через мостик, он оказался в жилом секторе и сразу, мгновенно узнал его. Это был не его район — до его района нужно было пройти ещё полтора километра строго на юг, — но что-то в самой планировке этих улиц, в том, как покосившиеся, чудом устоявшие фонарные столбы отбрасывали резкие, графитово-чёрные тени на закопчённые кирпичные стены, в том, как располагались окна первых этажей — на уровне глаз, с широкими, сейчас зияющими пустотой проёмами, — заставило его сердце сжаться с неожиданной, почти забытой силой. Он узнал запах. Не тот запах, что окружал его сейчас, — нет, запах Зоны оставался прежним, — а другой, существовавший только в его памяти. Так пахло в детстве, когда они с Ароном жгли осенние листья в старом железном баке за гаражами: сладковатый, густой, почти осязаемый дым, смешанный с холодным октябрьским воздухом, с запахом прелой травы и сырой земли, с чем-то ещё — может быть, ожиданием, предвкушением, тем юным, безрассудным чувством, когда кажется, что вся жизнь впереди и в ней обязательно случится что-то невероятное. Это воспоминание было настолько ярким и неожиданным, что Кай буквально споткнулся на ровном месте и вынужден был остановиться, чтобы перевести дух. Он стоял посреди мёртвой улицы, глядя на остов пятиэтажки с выбитыми окнами, и видел — нет, не видел, а почти галлюцинировал, — как из этих окон идёт дым, обычный, мирный дым из печных труб, и как во дворе, у качелей, стоят двое мальчишек и о чём-то горячо, увлечённо спорят. Он тряхнул головой, зажмурился на секунду, прогоняя видение, и пошёл быстрее, почти побежал, хотя бежать в костюме чистильщика было тяжело и небезопасно — можно было оступиться, подвернуть ногу, пропорвать защитный слой о торчащую арматуру. Но он не мог больше находиться в этом месте. Оно говорило с ним на языке, который он запретил себе понимать.

К полудню, когда солнце стояло точно над головой и тени стали короткими и резкими, как лезвия, Кай достиг внешнего кольца административного центра. Здесь радиационный фон зашкаливал уже настолько, что регистратор на спине дважды уходил в аварийный режим, посылая на спутник тревожные сигналы, которые кто-то на базе, возможно, видел, но на которые никто не реагировал — так было заведено. Кай нашёл укрытие в подземном переходе, чьи бетонные стены всё ещё сохраняли остатки свинцовой облицовки — толстых, оплавленных по краям листов, на которых можно было разглядеть полустёртые надписи и чьи-то имена, нацарапанные, вероятно, теми, кто прятался здесь в первые часы после Катастрофы. Он сел на корточки, прислонившись спиной к холодному, чуть вибрирующему металлу — вибрация была, кажется, откуда-то из-под земли, но он не стал об этом думать, — закрыл глаза и принялся считать пульс. Это был старый, проверенный метод успокоения: десять ударов — вдох, десять ударов — выдох. Постепенно сердечный ритм замедлился до нормы, дыхание выровнялось, и в голове прояснилось.

Сердце билось ровно. Дыхание было спокойным. И это, как ни странно, почти раздражало его. Он помнил времена — давно, в первые годы после Катастрофы, — когда он ещё был способен на сильные эмоции. Когда вид мёртвого города вызывал у него ужас, отвращение, ярость, отчаяние. Теперь же он чувствовал только пустоту. Ровную, гладкую, как полированное стекло, пустоту, в которой изредка вспыхивали и тут же гасли короткие, слабые искры чего-то, похожего на чувства, — но даже эти искры были скорее воспоминаниями о чувствах, чем самими чувствами. Иногда ему казалось, что он должен чувствовать больше. Страх, например, — естественный, животный страх перед смертью, которая дышала ему в затылок каждую минуту пребывания в Зоне. Или вину — вину за триста тысяч жизней, оборванных в одночасье. Или хотя бы скорбь по Арону, своему единственному другу, который однажды взял и превратил их город в пепел. Но вместо всего этого он чувствовал только пустоту — ту самую, которую люди обычно заливают алкоголем, но Кай не пил, или заглушают наркотиками, но Кай не употреблял, или разменивают на дешёвые развлечения, но Каю они были неинтересны. Пустота росла в нём с каждым годом, с каждым рейдом, с каждым новым мёртвым городом, как опухоль, невидимая ни на одном сканере, не диагностируемая ни одним прибором, но от этого не менее реальная.

Он вытащил планшет, разблокировал экран и ещё раз, уже в который раз за сегодня, изучил схему муниципалитета. Здание было спроектировано в форме подковы, открытой стороной обращённой на север, к реке — вернее, к тому, что когда-то было рекой, а теперь представляло собой цепочку радиоактивных луж вперемешку с островками спекшегося ила. Внутренний двор, по данным аэросъёмки, обрушился в подземные уровни — то ли из-за взрыва, то ли из-за проседания грунта, — и образовал гигантскую воронку, уходящую на глубину около двадцати метров. Именно там, на дне этой воронки, предположительно и находился генератор — объект «Сердце Города». Название было, разумеется, неофициальным, придуманным кем-то из первых сталкеров, но Кай находил его удивительно точным. По слухам, которые циркулировали в среде чистильщиков уже лет пять, эта установка могла вырабатывать энергию буквально из ничего — или, если быть точнее, из чего-то такого, что официальная наука не могла ни зафиксировать, ни измерить, ни тем более объяснить. Одни говорили о гравитационных аномалиях, другие — о нуль-поле, третьи — о технологии, украденной военными у кого-то, кого лучше было не называть вслух. Так или иначе, генератор, по слухам, продолжал работать даже сейчас, спустя двенадцать лет после того, как всё питание в радиусе пятидесяти километров выгорело дотла. И именно это делало его таким ценным. Государство хотело заполучить технологию — или хотя бы понять принцип её работы, — и готово было платить за это баснословные деньги. Сумма контракта, подписанного Каем неделю назад, была такова, что ему хватило бы на пять, а при разумной экономии — и на все десять лет безбедной жизни где-нибудь на материке, вдали от Зон, от пепла, от радиации, от костяной крошки под ногами и писка дозиметра в ушах.