Когда любовь становится жертвой

A. Safina

Когда любовь становится жертвой

Пролог

— Талия? - Мой голос прозвучал ниже, чем планировалось.

— Всё хорошо. Теперь да. Этот гребаный груз ответственности за «идеальные» отношения просто испарился. За одни сутки я... изменилась. Стала сильнее. И всё благодаря тебе.

Слова звучали уверенно, но в глазах всё еще дрожал испуганный зверек. Она пыталась убедить в своей стойкости не меня — себя. И всё же внутри меня поднялась волна удовлетворения. Никто больше не посмеет сделать ей больно. Теперь она моя зона ответственности. Моя добыча, которую я вырвал из лап чужих ошибок.Я подошел к столу и сделал едва заметный жест пальцами. Она поняла без слов.

Каждый шажок давался ей с трудом, но она шла. Шла прямо в ловушку, добровольно сдаваясь на милость победителю. Когда она оказалась вплотную, я перехватил её запястье. Грубая хватка без намека на боль. Пусть знает и чувствует: я не уже не отпущу.

— Почему ты не сказала, что собираешься встретиться с Лиамом? — мой голос сорвался на резкость.Эта мысль бесила меня. Если бы этот сопляк посмел прикоснуться к ней... Я бы стер его в порошок, закопал бы так глубоко, что полиция не нашла бы и следа. Она попыталась возразить, но я лишь сильнее сжал её руку, отрезая любые пути к отступлению.— Нет, слушай меня внимательно. Это не игрушки. Мальчишки в его возрасте — гребаные эгоисты. Они не видят границ между своей уязвленной гордостью и чужой болью. Ты понимаешь это?

— Да, — выдохнула она, опуская глаза.

— И, к слову, ты опоздала.

— А мне казалось, это вы заставили себя ждать, мистер Питерсон, — дерзко парировала она, приподняв бровку.В ней просыпался бунт. И мне чертовски нравилось наблюдать, как эта правильная девочка сбрасывает оковы.

— Повернись.

Это был приказ. Она не посмела ослушаться. В ту же секунду мои руки подхватили её, легко укладывая на прохладную поверхность стола. Пора преподать ей главный урок. Урок абсолютного подчинения и пунктуальности.

— Сейчас я буду учить тебя пунктуальности, — мой голос оставался будничным, создавая жуткий контраст с тем пламенем, что уже разгоралось между нами.

Она замерла, с трудом дыша.

— Расслабься, — я наклонился ближе, изучая её реакцию. — Хочешь узнать, насколько глубока эта тьма, Талия? Хочешь опуститься на самое дно вместе со мной?

— Да, — её шёпот едва сорвался с губ.

— Я спрашиваю только потому, что проявляю к тебе уважение, — мои пальцы скользнули на её поясницу. — Но поверь, эта мягкость идет вразрез с моей природой.

Я медленно начал расстегивать ремень на её платье. Я видел её страх, видел панику, кричащую о побеге. Но я также видел, как отчаянно она жаждет остаться. Подол скользнул вверх. Хлопковые трусики выглядели на ней невинно под моим взглядом.

— Готова?

Она кивнула слишком быстро, выстраивая защиту из молчания.

— Мне нужны слова, Талия.

— Да, Тьяго. Я готова, — выдохнула она.

Моя рука взметнулась вверх и удар разорвал тишину. Она зажмурилась и закусила губу до крови. Но я прекрасно видел по её реакциям, по тому, как качнулись бедра: боль мгновенно трансформировалась в возбуждение. Ей нужно было это наказание так же сильно, как и мне.

— Считай до пяти. Громко.

— Раз... — выдавила она под новым ударом.

— Два...

— Три... — я резко перехватил её дрожащие бедра, фиксируя на месте.

— Выдержишь?

— Да, — всхлип, потонувший в четвертом ударе. Я накрыл горячую, заалевшую кожу ладонью, остужая её и одновременно втирая жар глубже, превращая боль в чистый экстаз.

— Четыре... — хриплый стон сорвался с её губ.Пятый удар стал финальной точкой.

— Пять... — прошептала она, содрогаясь всем телом.

Я опустился ниже, касаясь губами кожи, стирая границу между наказанием и лаской. Затем аккуратно опустил подол платья, поднял её на руки и усадил к себе на колени, позволяя уткнуться в моё плечо. Мои пальцы запутались в её волосах.

— Я показал тебе пример. Вот кто я, Талия. Я не из тех мужчин, которые будут нежничать. Я беру то, что хочу.Она помедлила секунду, а затем медленно подняла на меня глаза. На её губах расцвела та самая улыбка, ради которой стоило затевать эту игру:

— Пока меня всё устраивает.

Глава 1

Утро в нашем доме никогда не наступало с тихим рассветом или ласковым звоном будильника. Оно врывалось безжалостным, выверенным тиканьем идеального механизма — того самого, в котором тишина кричала громче любого скандала.Я лежала с плотно зажмуренными глазами, изо всех сил вжавшись в холодные простыни. Мне казалось: если я откажусь открывать глаза, эта спальня перестанет быть моей персональной клеткой. Перестанет диктовать, сколько вздохов мне позволено сделать за день, кем мне быть и что чувствовать.

На тумбочке у изголовья кровати покоился ежедневник в тёмном кожаном переплёте. Его страницы были исписаны идеальным, почти каллиграфическим почерком матери: «факультатив по экономике», «консультация с репетитором», «встреча с деканом», «Лиам — исключить». Последнее имя было перечёркнуто трижды. Стальное перо её ручки прорезало плотную бумагу почти насквозь. Мать пыталась вытравить его не просто со страницы — из самой моей реальности.

Вчерашняя бойня не растворилась к утру. Напротив, она осела в комнатах густым туманом, впиталась в тяжелый паркет, в бархат портьер, въелась прямо под кожу. Напоминала каждым отзвуком: выходов нет. В голове снова и снова проворачивались её вчерашние слова, оставляя за собой кровоточащие раны:«Если тебе так горит трахаться с этим выродком, одного раза в неделю достаточно для поддержания физиологии. В остальном — твоя жизнь принадлежит учебе и нашей фамилии».Грязные, циничные фразы, от которых выворачивало наизнанку. И от этого абсурда было больнее всего: не от самой жестокости, а от того, насколько глубоко мать была слепа, с лёгкостью заменяя живую дочь своими порочными и искажёнными проекциями.— Талия! — Её голос прорезал коридор. Ровный, без единой человеческой трещины. — Завтрак на столе. Через сорок минут выезжаем.Я сжала кулаки так, что острые ногти глубоко въелись в ладони. Кожу обожгло вспышкой боли, оставляя тёмные полумесяцы, готовые проступить кровавыми точками. «Выезжаем».

Не «поедем», не «давай позавтракаем». Я никогда не была для неё дочерью — я была активом, подчиненным, чей график расписан до секунды, а любые эмоции считались заводским дефектом, подлежащим незамедлительному уничтожению.Каждое утро я в панике боялась увидеть в зеркале ту же мёртвую пустоту, которую мать с таким садистским упорством в меня вбивала. «Ты — никто. Пустое место. Личностью ты станешь только тогда, когда отработаешь вложенные в тебя инвестиции». Это звучало в моем сознании как проклятая, заученная песня, и я не могла её остановить. Но где-то глубоко под рёбрами всё ещё бился отчаянный, глухой крик: «Я здесь. Я живая. Почему ты меня не видишь?»

Я механически умылась ледяной водой, надела безупречно отглаженную блузку и вышла на кухню. Мать восседала во главе стола, просматривая документы. Вчерашняя буря для нее была не более чем легким сквозняком. Отец сидел рядом. Внешне — успешный, солидный человек. Но стоило ему переступить порог этого дома, как вся его деловая сталь испарялась. Под железным гнетом матери он мгновенно превращался в невидимку — ссутулившегося, безмолвного призрака, который молча пил свой черный кофе, уставившись в чашку и старательно избегая смотреть мне в глаза. Он привык растворяться в тени в моменты, когда требовалось проявить хоть каплю характера и сказать: «Стоп. Хватит. Она ломается». Его молчание было самым страшным предательством. Оно означало только одно: в этой войне я абсолютно одна, и ждать защиты от человека, который пасует перед собственной женой, бессмысленно.— Садись, — бросила мать, даже не подняв взгляда. — У нас мало времени.Я опустилась на край стула. Холод сковал грудную клетку, превращая внутренности в крошево изо льда. Рядом с ней еда на тарелке казалась пеплом. Каждый глоток воздуха давался с боем, а каждый взмах её идеальных ресниц ощущался как занесенная гильотина.— Сегодня у тебя аудиенция с мистером Питерсоном, — произнесла она, наконец откладывая бумаги. В её глазах плескался расчетливый блеск. — Он держит для тебя грант. Это твой шанс.«Мой шанс», — мысленно прошипела я. Нет. Это был её трофей. Ещё один билет в высшую лигу, где моё искалеченное тело и выжженная душа станут доказательством её безупречного господства.— А если я не хочу этот грант? — прошептала я. Голос дрогнул, но я вытолкнула эти слова. Я сама ужаснулась собственной дерзости.Мать замерла. Секунда тишины. В этой паузе я слышала, как дико сучит пульс в моих висках. Даже отец затаил дыхание, ещё сильнее вжавшись в свое кресло.Затем её взгляд медленно поднялся ко мне. Он был не просто ледяным — он обещал распилить меня на удобные, правельные кусочки.— Ты не имеешь права знать, что для тебя лучше, — чеканя каждое слово, произнесла она. — Я делаю все, чтобы ты не сдохла никем.— Я не ты, — шёпотом ответила я, чувствуя, как обжигающие слёзы затапливают глаза. — Я не хочу быть такой, как ты.— Тогда кем ты собралась быть? — Голос матери упал до шепота, от которого волосы на затылке встали дыбом. — Шлюхой какого-то нищего выродка с автосвалки?

Лиам.Его имя ударило по стенам, как запретное заклятие. Моё сердце пропустило болезненный удар. Мать не понимала. Ослепленная своей властью, она искала грязь там, где была единственная опора. Между мной и Лиамом никогда не было той дешевой, пошлой грязи, в которой она пыталась меня уличить. Не было фальшивых клятв, не было лихорадочной, разрушительной страсти. Наша связь давно переросла в нечто куда более глубокое — в тихую, прочную дружбу, спасительную гавань в мире, где меня душили каждый день.С Лиамом не нужно было заслуживать право на шаг и вдох. Можно было просто сидеть на капоте его старого пикапа, слушать, как он рассказывает про пахнущий бензином гараж и своего отца-механика, и чувствовать, как тяжесть этого мира спадает с плеч. Он никогда не спрашивал про мой средний балл. Он смотрел прямо в глаза и тихо говорил: «Ты сегодня ела? Возьми мою куртку, ты же замёрзла». От этой простой защиты сердце разрывалось от страха. Страха, что монстры из моего дома доберутся и до него.Каждый раз, когда я тянулась к нему, я замирала от ужаса. Если я сделаю шаг ближе, если покажу, насколько он мне нужен — мать просто перережет эту нить. А вместе с ней — и моё горло.Паника хлынула горячей волной. Вдруг она уже знает? Вдруг она чувствует, как сильно я за него держусь?Не выдержав давления, я резко поднялась. Тарелка с грохотом упала в раковину — этот звон больно отозвался в тишине дома. Не слушая криков за спиной, я побежала к выходу. Пальцы с трудом слушались, застёгивая пуговицы пальто. Я выскочила за тяжелую дверь на морозный воздух, не оглядываясь. Пусть думает, что я сбежала от злости или просто тороплюсь. Главное — чтобы она не увидела мой дикий страх потерять Лиама.

В кармане короткими импульсами вибрировал телефон. Экран вспыхнул.— Как ты?Тепло и ужас столкнулись внутри, разрывая на части. Я быстро застучала пальцами по экрану, укрываясь привычной лживой броней:— Я в порядке. Просто завалили учебой. Увидимся в четверг?Я зажмурилась, ненавидя себя за эту трусость. Но Лиам пробивал мои стены насквозь.— Талия. Не ври мне. Если не хочешь говорить — ладно. Но не пиши «в порядке».Я закусила губу до отчетливого вкуса железа. В его словах не было упрёка. Только забота, от которой хотелось уткнуться ему в грудь и разрыдаться прямо посреди улицы.— Прости. Всё слишком сложно. Я не хочу утянуть тебя на дно.— Я не из хрусталя, не сломаюсь. Я выдержу. Или просто посидим молча. Если тебе это нужно.Я прислонилась затылком к холодному бетону фонарного столба и закрыла глаза. В моем мире, где за каждый шаг приходилось платить кровью, просто быть рядом с кем-то без условий было опасной, почти преступной роскошью. Лиам был моим спасением. И одновременно — моей самой уязвимой мишенью. Если мать поймет это, она отберет его. Не криком, так едким замечанием, сомнениями, шантажом. Она заставит меня поверить, что он тянет меня вниз.Но оттолкнуть его собственными руками казалось медленным самоубийством.— Хорошо. Четверг. У парка. В три.Спрятав телефон глубоко в карман, я пошагала по серому тротуару. Удушливый ком в груди чуть подтаял — ровно настолько, чтобы сделать следующий вдох.Я остановилась, подняла подбородок к серому небу и прошептала — не миру, а бездне внутри себя:— Я не исчезаю. Меня пытаются стереть. Но я всё ещё здесь. И я буду бороться.