Боря, я Ваша навеки

– А что Вероника? – тетя Клава фыркнула так, что я это отчетливо услышала даже через закрытое окно. – Ей бы хоть кого, лишь бы замуж, годы-то идут.

Ну спасибо, теть Клав. Очень ободряюще.

Отошла от окна, чувствуя, как внутри поднимается знакомое тяжелое раздражение не столько на саму сплетню, сколько на то, с какой легкостью деревня в очередной раз решила распорядиться моей личной жизнью без моего участия.

Мне только замужества с очередным мужиком и не хватало. Только-только от одной истории отошла.

Григория я вспоминала уже спокойно, без злости, сама себе удивлялась, как быстро прошло. Наверное, потому что там, если честно, никогда особо и не было ничего серьезного, только моя привычка цепляться за то, что рядом, лишь бы не оставаться одной.

Стыдно было не за чувства, а за то, как откровенно я вешалась на человека, который на меня даже не смотрел так, как смотрел на свою городскую.

Но были в деревне пересуды и похуже той истории. Такие, от которых у меня до сих пор что-то внутри сжимается, стоит только услышать, как кто-то за спиной понижает голос.

Три года назад, когда я еще была замужем за Захаром.

Не думай об этом. Незачем.

Не думать не получилось. Память, зараза такая, никогда не спрашивает разрешения. Захар сначала был нормальным, даже хорошим, а потом деньги посыпались, и он начал пить.

А выпив, начал распускать руки. Сначала – толкнет, потом – раз ударит, «просто сорвался», извинится, принесет цветы. Я терпела, как терпят многие, убеждая себя, что это пройдет, что он «остепенится».

Не прошло.

В тот вечер он замахнулся в третий раз за неделю, и что-то во мне окончательно оборвалось. Не помню точно, что было потом.

Помню только, что кухонная скалка оказалась у меня в руке быстрее, чем я успела подумать. Захар оказался на полу, а потом в больнице с сотрясением и сломанной челюстью. Ближе к утру уже в областной, потому что местные врачи испугались тяжести.

Деревня, конечно, разделилась. Одни говорили – так и надо, давно пора было. Другие шептались, что «Вероника чуть мужика не убила», округляя глаза так, словно это я была виновата в том, что он поднял на меня руку в третий раз за неделю.

Захар после того случая уехал, заявление на меня не написал, и на том спасибо. Хотел, но я ему пригрозила, что расскажу про его побои, а ему это тогда было невыгодно. Развод оформили быстро, тихо, и с тех пор я живу одна, своим хозяйством и мужиков к себе не подпускаю дальше забора.

И правильно делаю. Один раз обожглась так, что до сих пор шрам, второго не будет. А с Гришей – это так, ерунда была, так сказать, для здоровья.

С тех пор минуло три года, шепотки почти утихли, деревня нашла себе новые темы для обсуждения – то Гриша с городской, то теперь вот новый военный, тезка моего бычка.

Но осадок остался, та особая настороженность, с которой некоторые до сих пор косятся, будто прикидывают, не схвачусь ли я снова за что-нибудь тяжелое, если что не по мне.

Ничего, пусть косятся. Мне чужое мнение дороже спокойствия не встанет. Больше – никогда.

Додумать эту невеселую мысль до конца не дала калитка, она скрипнула, впустив во двор высокую фигуру в камуфляжной футболке, с сумкой инструментов, которую вчера я уже видела в деле.

Час от часу не легче. Опять он.

– Баба Тоня прислала, – Борис виновато развел руками, будто извиняясь заранее за всю затею. – Говорит, у вас со стороны загона забор совсем плохой, вот-вот упадет, а я – снова цитирую: «все равно без дела маюсь».

– У меня уже есть один забор, который вы вчера починили, – заметила, выйдя на крыльцо, спускаясь к нему, скрестив руки на груди. – Куда мне еще один?

– Я тоже пытался ей это объяснить, – он усмехнулся, но в этой усмешке было что-то усталое, будто разговор с бабой Тоней дался ему тяжелее, чем весь вчерашний труд. – Без особого успеха.

Узнаю бабулю.

Я хотела было снова отказаться, из принципа, чтобы деревня не решила, будто я и правда легко клюю на первого встречного с молотком, но тут заметила то, на что вчера в суматохе с бычком внимания не обратила.

Борис шел неровно. Едва заметно, стараясь скрыть это за уверенным шагом, но левая нога у него чуть-чуть подволакивалась, а рука на секунду метнулась к боку – привычным, почти автоматическим движением, будто проверяла что-то, что не должно было болеть, но болело.

Так. А это уже интересно.

– Что с ногой? – спросила напрямую, потому что вилять и деликатничать я не умею, никогда не умела.

Он на секунду замер, ровно на секунду, но этого хватило, чтобы понять: вопрос попал точно в цель, туда, куда он совсем не планировал никого пускать.

– Забор вчера тяжелый попался, – сказал ровным голосом. – Мышцу потянул.

Ой, ври больше, товарищ военный.

Мышцу от вкапывания столбов не тянет так, чтобы на второй день еще и рукой к боку прижиматься, будто там свежая рана. Но настаивать я не стала, видела достаточно людей, которые прячут раны, чтобы понять: чем сильнее давишь, тем сильнее человек закрывается.

Ладно, товарищ военный. Пока прощу тебе вранье. Но запомню.

– Тогда, может, не будете сегодня ничего вкапывать? – сказала вместо этого, кивнув на его сумку с инструментом. – Забор подождет. Хотите чаю?

Он посмотрел на меня с искренним удивлением, будто не ожидал, что вместо новой порции сарказма получит предложение сесть и отдохнуть.

– Не откажусь, – в голосе у него прозвучало что-то, отдаленно похожее на облегчение.

Развернулась, поднялась на крыльцо, чувствуя на спине его взгляд, и только у самой двери позволила себе усмехнуться – тихо, чтобы он не видел.

Так, Самойлова. Значит, у товарища военного есть свой скелет в шкафу. Что ж, у меня тоже есть. Может, оно и правильно, что мы оба умеем молчать.

За спиной послышалось, как мужчина тяжело опустился на скамейку у крыльца, слишком тяжело для человека, который якобы просто потянул мышцу, и что-то в моей груди дрогнуло совсем не так, как должно дрожать у женщины, давшей себе слово больше не подпускать к себе мужчин.

Только этого мне и не хватало. Еще одной загадки на мою голову.

Но, наливая чай, я поймала себя на том, что чувствую не тревогу при мысли о чужой тайне, а самое обыкновенное, почти забытое любопытство. Мне уже захотелось разгадать этого Бориса.

Глава 5. Борис

Молоток лежал в руке привычно, а вот голова наотрез отказывалась заниматься тем, чем должна была заниматься.

Штакетины, гвозди, ровная линия забора – все это существовало где-то на периферии, а в центре внимания настойчиво устроилась Вероника, ее сарафан и то, что происходило под этим сарафаном при каждом ее движении.

Соберись, Ушаков. Ты забор чинишь, а не диверсию в тылу врага готовишь.

Утро началось буднично, если, конечно, считать буднями завтрак под артиллерийским обстрелом бабушкиных намеков. Баба Тоня тогда поставила передо мной тарелку блинов с таким торжественным видом, будто вручала орден, и объявила:

– У тебя сегодня боевая задача, внучек.

– Слушаю, – сказал, уже привычно готовясь к худшему.

– Забор у Вероники со стороны загона совсем плохой стал. Того гляди рухнет, Борька весь огород разнесет. Пойдешь, поможешь.

– Баб Тонь, я вчера уже один забор ей поставил.

– Так у нее их два, – она пожала плечами с абсолютно невинным видом штабного стратега, который только что придумал гениальный план и не собирается его раскрывать раньше времени. – Хозяйство большое. Не переживай, справишься, ты у меня орел.

Орел, который два дня подряд получает одно и то же задание от одного и того же генерала в цветастом халате.

Спорить было бесполезно, да и, если совсем честно, спорить особо не хотелось. Взял инструмент, пошел и уже у калитки поймал себя на том, что иду быстрее обычного, а это, между прочим, странно для человека, который якобы приехал отдыхать, а не выполнять внеплановые задания на фронте деревенского сватовства.

Встретила меня Вероника на крыльце, скрестив руки, и первым делом отчитала за то, что забор ей вчерашний, оказывается, не нужен был, а второй, сегодняшний, тем более. Я тогда стоял и честно пытался вникнуть в смысл претензий, но получалось плохо, потому что все внимание утекало совсем в другую сторону.

Так, спокойно. Мужик ты или где?

Она была не то чтобы красива в глянцевом смысле, а как-то иначе, объемно, по-настоящему. И как я это не заметил с первого раза?