Пчеловод. Дедова война

Егорка присвистнул.

— Ничего себе. А можно с вами?

— Нельзя, — отрезал Дима. — Это только моё. Родовая линия. Ты здесь нужен. Присмотришь за Иришкой, за пасекой, если что.

Егорка вздохнул, но спорить не стал.

Пчёл осмотрели быстро — обычное роение, ничего страшного. Дима показал Егорке, как правильно поймать рой, как перенести в улей. Парень слушал внимательно, запоминал.

— Ты способный, — похвалил Дима. — Бабка Нюра не зря тебя учила.

— Спасибо, — Егорка улыбнулся. — Я стараюсь.

Вернувшись домой, Дима застал Иришку за чтением тетради. Она сидела на крыльце, поджав ноги, и водила пальцем по строчкам. Малышка лежала рядом, положив голову ей на колени.

— Читаешь? — спросил Дима, садясь рядом.

— Угу, — Иришка не отрывалась. — Вот тут, слушай:

«…Из военных воспоминаний больше всего врезались в память именно нелепые смерти, бесчеловечные. Снаряды и пули меня миловали, зато на войне я заболел малярией. Ох и здорово же меня трепало! Хорошо, что капитан Крючков умел водить машину и, когда нас послали на формировку в Тамбов, капитан Крючков вылечил меня от малярии старым дедовским способом. Велел достать два яйца, пять зубцов чесноку и 150 граммов водки. Чеснок заставил растолочь, всё смешать, выпить, когда начнётся малярийный приступ, и не лежать. Я последовал его совету. Голова после этого „лекарства“ болела так, что я думал, она на части развалится, но потом всё прошло. И больше приступы меня не мучили, хотя до этого болел два лета…»

— Представляешь, пап? — Иришка подняла глаза. — Война, а люди лечились такими способами. И выживали.

— Выживали, — согласился Дима. — Потому что жить хотели. И потому что верили.

Иришка помолчала, потом спросила:

— Ты скоро пойдёшь?

— Скоро, дочка. Как только всё обдумаю и подготовлюсь.

— Я боюсь за тебя.

— Не бойся. Я вернусь. Дед меня видел, значит, всё будет хорошо.

Иришка обняла его, прижалась крепко-крепко.

— Я тебя люблю, пап.

— И я тебя, дочка. Очень люблю.

Они сидели на крыльце, обнявшись, пока солнце не село за лес. А когда стемнело, Дима снова взял тетрадь и продолжил читать — готовясь к встрече с прошлым, с дедом, с войной.

Ночью Иришке приснился сон.

Она стояла на краю огромного поля, залитого солнцем. Вдалеке виднелся лес, а перед ним — странные машины, похожие на те, что она видела в фильмах про войну. Полуторки, танки, пушки. И люди — много людей, в серых шинелях, с усталыми лицами.

Она пошла по полю, и трава не приминалась под её ногами — будто она шла не по земле, а над ней. Люди не замечали её, проходили сквозь, и она чувствовала их мысли, их страх, их надежду.

Потом она увидела его. Молодой солдат, очень похожий на отца, сидел на подножке грузовика и чистил автомат. Лицо у него было закопчённое, усталое, но глаза — живые, золотистые, как у неё самой.

— Ты кто? — спросила Иришка, хотя уже знала ответ.

Солдат поднял голову, посмотрел прямо на неё — и улыбнулся.

— А ты не узнаёшь? Я — твой прадед. Иван.

Она подошла ближе, присела рядом. От него пахло порохом, машинным маслом и ещё чем-то знакомым — мёдом.

— Ты меня видишь? — удивилась она.

— Вижу, — кивнул он. — Ты же из рода. Вы все меня видите, когда надо. И ты, и твой отец, и Андрей.

— Дядя Андрей…

— Он здесь, рядом. Помогает нам, провожает тех, кто уходит.

Иван отложил автомат, посмотрел на неё внимательно.

— Ты сильная, — сказал он. — Очень сильная. Сильнее отца. Ты должна беречь его там, в будущем, пока он здесь. Поняла?

— Поняла, — кивнула Иришка.

— И ещё. — Иван достал из-за пазухи маленький предмет, протянул ей. — Возьми. Это тебе.

Это была фотография. Маленькая, потёртая, на ней — молодой солдат и девушка с ребёнком на руках.

— Это я, — сказал Иван. — И твоя прабабка, и твой дед — маленький. Сохрани. Когда-нибудь расскажешь им.

Иришка взяла фото, и в ту же секунду всё исчезло — поле, солдат, машины. Осталась только темнота и гул — пчелиный, родной.

Она проснулась.

В руке ничего не было, но на подушке лежал маленький жёлтый листок — откуда-то из тетради, вырванный. На нём было написано корявым почерком:

«Рыжей внучке. Храни род»

Иришка сжала листок в кулаке и заплакала — от счастья, от гордости, от любви к человеку, которого никогда не видела живым.

Утром она показала листок отцу. Дима долго смотрел на него, потом обнял дочь.

— Он с тобой, — сказал он. — Всегда.

Глава 2. Две линии рода

На третий день после возвращения из города Дима заметил странное поведение пчёл.

Ульи гудели не так, как обычно. Гул был нервным, прерывистым, будто пчёлы переговаривались на повышенных тонах. Некоторые из них кружили над ульями, не залетая внутрь, другие, наоборот, сидели на прилётных досках и не двигались.

— Что с ними? — спросил он у Ирины.

Она подошла к ближайшему улью, приложила ладонь к стенке, прислушалась.

— Чуют, — сказала она. — Время готовится открыться. Они всегда так — за несколько дней до сильного события начинают беспокоиться.

— А сколько дней?

— Дня три-четыре. Не больше.

Дима оглядел пасеку. Двадцать ульев, тысячи пчёл — и все они знают то, чего не знает он.

— Они покажут дорогу? — спросил он.

— Они будут с тобой, — ответила Ирина. — Не все, конечно, но несколько самых сильных пойдут за тобой. Будут невидимы для других, но ты их почувствуешь.

В подтверждение её слов из летка одного улья вылетела крупная пчела, покружила над Димой и села ему на плечо. Она была чуть больше остальных, с золотистым отливом на спинке.

— Это из свиты матки, — улыбнулась Ирина. — Самая умная. Она поведёт остальных.

Дима осторожно тронул пчелу пальцем. Она не улетела, только пошевелила крыльями и замерла.

Весь следующий день пчёлы вели себя необычно. Они кружили над домом, над крыльцом, над тропинкой, ведущей в лес. Будто прокладывали маршрут, проверяли дорогу.

К вечеру Иришка вышла на крыльцо с банкой мёда в руках. Она набрала полную ложку и выплеснула в воздух. Пчёлы набросились на мёд, съели его в считанные секунды, и гул их стал ровным, спокойным.

— Что ты сделала? — спросил Дима.

— Покормила, — ответила дочь. — Они голодные перед дорогой. Им силы нужны.

— Откуда ты знаешь?

— Они сказали.

Иришка говорила это так просто, будто речь шла о погоде или о планах на завтра. Дима посмотрел на неё и в который раз подумал: какой же дар у этой девочки. Сильнее, чем у него, сильнее, чем у Ирины. Настоящая Пчелиная царица.

Ночью они не спали. Сидели на крыльце втроём — Дима, Ирина, Иришка — и слушали гул пасеки. Пчёлы не успокаивались, гудели всю ночь, и в этом гуле слышалась тревога, и надежда, и обещание.

— Завтра, — сказала Ирина, когда небо на востоке начало светлеть. — Завтра время откроется.

Дима кивнул.

Он был готов.

Утро следующего дня Дима решил посвятить пасеке. Работы было много: надо было проверить ульи после лета, подготовить их к зимовке, перебрать рамки, откачать остатки мёда. Ирина хлопотала на огороде, Иришка ушла в школу, и Дима остался один на один с пчёлами.

Он любил это время. Тишина, только гул крыльев да шорох листвы. Пчёлы знали его, не жалили, садились на плечи, на руки, будто здоровались. Дима разговаривал с ними, как когда-то дед Николай.

— Ну что, трудяги, — говорил он, открывая улей. — Показывайте, что у вас тут.

Пчёлы гудели ровно, спокойно. Мёда было много — соты ломились от янтарных капель. Дима аккуратно вынимал рамки, смахивал пчёл специальной щёткой, складывал в переносной ящик. Работа успокаивала, давала возможность думать.

Он думал о деде Иване. Городской житель, водитель, прошедший войну от звонка до звонка. Никогда не говорил о пчёлах, о магии, о границе. Его мир был другим — мир машин, дорог, приказов и отступлений. Но в самые страшные минуты он видел того самого бойца, похожего на внука. Значит, и его коснулось что-то большее.

А дед Николай — деревенский пчеловод, Хранитель границы. Он передал Диме пасеку, научил чувствовать пчёл, оставил тетради с заговорами и наблюдениями. Две линии рода, две судьбы, и обе сошлись в нём, Диме.

— Две линии, — вслух сказал он, глядя на ульи. — Одна — война, другая — мир. Одна — город, другая — деревня. И обе — сила.

После обеда он достал из рюкзака тетрадь деда Ивана и снова углубился в чтение. Теперь он искал конкретные эпизоды, где мог бы вмешаться.

«…В городе Дубне мы ночевали вместе с немцами. Враги стояли с западной стороны, а мы — с востока. Утром они нас обстреляли из пулемётов и миномётов. А у нас — одна пехота, у танков всё горючее вышло. Пришлось нам драпать, так как немцы пустили на нас танки и бронетранспортёры. Нас встретил командир дивизии с танками БТ-70. Он приказал мне разгрузить катушки связи в лесу, а самому с его адъютантом ехать налаживать связь с соседней дивизией. Мы с ним проезжали мимо леса по пригорку, и он мне показал вдаль: „Вон немцы. Они сейчас стрелять не будут, у них обед. Они строго соблюдают все правила“, — пояснил он. Немцы есть немцы: для них война войной, но обед по расписанию…»

Дима усмехнулся. Немецкий порядок даже на войне. Это можно использовать.

Дальше шёл эпизод, который он уже читал, про похожего бойца. И ещё:

«…После очередного госпиталя нас, группу из 34 человек, погрузили в поезд и отправили на передовую. Доехали мы до Николаева: дальше поезда не шли. Мост через реку Буг был взорван, и мы пошли пешком до Одессы 120 километров. Наша задача была делать по 30 километров в день. Но мы не торопились, останавливались на ночёвку у солдаток. До Одессы шли месяц…»

Остановки у солдаток — это человеческое, тёплое среди ужаса войны. Дима представил деда, молодого, в гимнастёрке, пьющего чай в какой-нибудь хате, и на душе стало светлее.

Вечером пришла Ирина с огорода, уставшая, с полным подолом помидоров.

— На, — сказала она, высыпая овощи на стол. — Будешь есть — мой сам. Я спать.

— Иди, отдыхай, — Дима поцеловал её. — Я тут ещё почитаю.

Ирина вздохнула, глядя на тетрадь.

— Ты не загоняйся, Дим. Всё будет хорошо. Ты сильный.

— Я знаю. Просто готовлюсь.

Она ушла в спальню, а Дима снова взялся за чтение.

«…С боями форсировали Дунай, взяли Кишинёв, прошли Румынию, Венгрию. Румыны, как народ, мне не понравились. Такое сложилось впечатление, что они только и знают, что на скрипке играть и попрошайничать. В Венгрии нас передали 4-му фронту. Присоединили к морякам, выдали морское обмундирование и двинули на Вену. За взятие Вены у меня тоже есть медаль. Войну я окончил в городе Будапеште».

Дима закрыл тетрадь. Последние строки звучали почти буднично, но за ними стояли годы ада, потерь, голода, холода и нечеловеческого напряжения. И дед выжил. Вернулся. Женился. Родил отца. И никогда не рассказывал об этом.

— Спасибо, дед, — прошептал Дима в темноту. — Я всё сделаю, чтобы ты прошёл этот путь до конца.

Ночью ему приснился сон. Он стоял на лесной дороге, засыпанной снегом. Вдалеке горела деревня, слышались выстрелы. Мимо пробегали солдаты в ватниках, кто-то кричал: «Немцы! Отходим!» И вдруг он увидел деда — молодого, в замасленной телогрейке, с закопчённым лицом. Тот сидел на подножке разбитой полуторки и смотрел прямо на Диму.

— Ты пришёл, — сказал дед. — Я знал, что придёшь. Жди меня у переправы. Там, где Дон.

Дима хотел ответить, но проснулся. Сердце колотилось, в ушах стоял гул — то ли пчелиный, то ли от сна. Он сел на кровати, посмотрел в окно. За окном светало.

— Дон, — повторил он. — Переправа. Значит, туда.

Он встал, оделся, вышел на крыльцо. Воздух был свежий, пахло осенью и мёдом. Из-за леса поднималось солнце, золотя верхушки деревьев.

Андрей сидел на ступеньке, как всегда, неслышно.

— Привет, брат, — сказал он.

— Привет, — Дима сел рядом. — Ты знаешь, куда мне идти?

— Знаю. Дон, переправа. 1942 год, лето. Там дед наш чуть не погиб. Автоматчики застрелили генерала, и они прорвались. Но без тебя бы не прорвались. Ты должен быть там.

— Я готов.

— Не совсем, — Андрей покачал головой. — Тебе нужна защита. Не только мёд, но и знак. Кровь рода.

— Какой знак?

— Дай мне руку.

Дима протянул руку. Андрей коснулся её — холодным, но ощутимым прикосновением — и на запястье Димы проявился тонкий золотистый ободок, похожий на пчелиные соты.

— Это метка, — пояснил Андрей. — Она свяжет тебя с дедом. Где бы он ни был, ты его почувствуешь. И он тебя — когда придёт время.

Дима посмотрел на запястье. Ободок светился слабо, но заметно.

— Спасибо, брат.

— Иди. Я с тобой.

Андрей исчез, а Дима ещё долго сидел на крыльце, глядя на восход и чувствуя, как время вокруг становится зыбким, готовым разверзнуться и унести его в прошлое.

Глава 3. Граница времени

Три дня ушло на подготовку. Дима перебрал всё снаряжение: вещмешок, фляга, нож, зажигалка, сухой паёк. Главное — мёд. Ирина настояла, чтобы он взял несколько банок, самых старых, с дедовой пасеки.

— Этот мёд помнит Николая, — говорила она. — Он хранит силу рода. Если что, намажешь на виски — и время не собьёт.

Иришка принесла от бабки Нюры (той, что уже ушла, но вещи остались) заговорённую ладанку на шнурке.

— Надень, пап. Это от пули.

Дима надел. Ладанка пахла травами и воском.

Накануне ухода он сходил к границе в лесу. Постоял, послушал гул. Он был ровный, спокойный, будто время ждало его.

— Я готов, — сказал Дима вслух. — Принимай.

Гул чуть усилился, будто в ответ.

Вечером собрались всей семьёй. Ирина напекла пирогов, наварила супа. Ели молча, только Иришка изредка поглядывала на отца, и в глазах её стояли слёзы, которые она старательно прятала.

— Не плачь, дочка, — сказал Дима, обнимая её. — Я вернусь. Обязательно.

— Я знаю, пап. Просто… береги себя.

После ужина Дима взял вещмешок, тетрадь деда Ивана, банку мёда и вышел на крыльцо. Ирина и Иришка провожали его молча.

— Я люблю вас, — сказал он. — Ждите.

И пошёл к лесу.

Ночь была лунная, светлая. Тропинку к границе он знал наизусть. Пасека спала, только редкие ночные бабочки кружили над цветами. Дима шёл быстро, не оглядываясь.

За час до рассвета Дима подошёл к границе. Ирина и Иришка остались на крыльце — провожали взглядом. Пчёлы вились вокруг, провожая его до самого леса.

Он шёл по знакомой тропинке, слушая гул, который с каждым шагом становился громче. Воздух дрожал, будто перед грозой, хотя небо было чистым.

На границе, между двух сосен, его уже ждали.

Андрей стоял, прислонившись к дереву, и смотрел на восток. В прозрачном свете занимающегося дня он казался почти живым — только лёгкое свечение выдавало его природу.

— Пришёл, — сказал он, оборачиваясь. — Я знал, что придёшь.

— Ты обещал быть рядом.

— Я рядом. Всегда. Но там, куда ты идёшь, я смогу появляться только в самые критические моменты. Слишком много душ, слишком много смерти — меня будут отвлекать.

— Я справлюсь.

Андрей подошёл ближе, положил прозрачную руку на плечо брата.

— Ты сильный, Димон. Сильнее, чем думаешь. Но там, в прошлом, ты должен помнить одно: ты не можешь спасти всех. Даже если захочешь. Даже если будешь рядом. Некоторые должны уйти — так устроено время.

— А дед?

— Дед — другое. Он твой якорь. Пока он жив, ты есть. Но другие… другие будут гибнуть у тебя на глазах. Ты должен это выдержать.

Дима кивнул. Он знал это и без Андрея, но услышать от брата было легче.

— И ещё, — продолжал Андрей. — Иришка будет чувствовать тебя. Всегда. Если станет совсем плохо — мысленно позови её. Она услышит. И я услышу.

— Спасибо, брат.

— Не за что. Мы же одна кровь.

Они постояли молча, глядя, как солнце поднимается над лесом. Гул времени нарастал, воздух дрожал всё сильнее.