НЕ УЧИ МЕНЯ УМИРАТЬ

Камера, куда его бросили, была размером с кладовку. В длину — четыре шага, в ширину — три. Пол из битого кирпича, стены из булыжника, кое-где замазанные извёсткой. В одном углу — параша, ржавое ведро с ручкой, от которого разило так, что первое время не хотелось дышать. В другом углу — деревянные нары, вернее, подвешенные доски, без матраса, без подушки. На досках лежала какая-то тряпка, пахнущая потом и ещё чем-то кислым.

Войцех сел на нары, обхватил голову руками и сидел так, наверное, час. В голове был шум, как после удара. Он не мог поверить, что это происходит с ним. С ним — честным работягой, который никого не трогал, который платил налоги и не нарушал законов. За что?

В соседней камере кто-то плакал — глухо, с подвываниями, как собака. Войцех прислушался. Плакал мужчина. Плакал так горько, что даже стены, казалось, содрогались. Потом плач сменился кашлем, а потом наступила тишина. В этой тишине Войцех впервые за много лет почувствовал настоящий, липкий, животный страх. Он боялся не смерти (он не думал, что его убьют). Он боялся, что больше не увидит Янека, не обнимет Малгожату, не услышит голоса Ядвиги и мамы.

На третьи сутки к нему подсадили сокамерника. Старого, сморщенного мужика с жидкой седой бородой, с воспалёнными красными глазами и трясущимися руками. Мужика звали Юзеф. Он сидел за кражу — стащил мешок муки из амбара пана, когда его семья голодала. Срок был небольшой, всего три месяца, но Юзеф сидел уже четвёртый, потому что кто-то из работников правоохранительной системы перепутал срок и записал его как пять месяцев.

— Ты главное — сказал Юзеф, кашляя в кулак — не спорь. Скажут «признавайся» — кивай. Скажут «подписывай» — подписывай. Всё равно они сделают так, как хотят. А если будешь упираться, будут бить.

— Но я невиновен — сказал Войцех. — Как я могу признаться в том, чего не делал?

Юзеф посмотрел на него с жалостью: «Милок, им плевать, виноват ты или нет. Им нужен виноватый».

Через пять дней его повели на допрос. Конвоир — здоровенный мужик с багровым лицом и бычьей шеей — схватил Войцеха за шкирку и поволок по коридору. Пол был каменным, холодным, по нему скользили ноги.

Следователь сидел в маленькой комнате с высоким окном, затянутым решёткой. На столе лежали бумаги, чернильница, перо, стояла кружка с водой. Сам следователь был немолодым, с усами, в чине, который Войцех не мог разобрать. Он говорил на ломаном местном наречии, с сильным акцентом. Войцех понял, что это человек, присланный из центра.

— Садись — сказал следователь, указывая на табурет перед столом.

Войцех сел. Руки его дрожали, но он старался держать спину прямо.

— Ты убил Яна Ковальского?

— Нет. Я не знаю такого.

— Не знаешь? А вот свидетель говорит, что знаешь. И что ты угрожал ему.

— Никому я не угрожал. Я вообще не знаю, о ком вы говорите.

Следователь поднял глаза. У него были ледяные, пустые глаза, в которых не было ничего — ни злобы, ни сочувствия, ни любопытства. Только холод.

— Слушай сюда, крестьянин. Если ты признаешься сейчас, тебе дадут несколько лет каторги. Если нет — будет хуже. Намного хуже.

— Я не могу признаться в том, чего не делал.

Следователь вздохнул, как учитель, который устал от глупого ученика. Он кивнул конвоиру, и тот, не говоря ни слова, ударил Войцеха кулаком в висок. Свет померк на секунду, в ухе зазвенело. Потом ещё удар — в спину, в почки. Войцех сполз с табурета на пол, свернулся калачиком, но удары продолжали сыпаться.

— Будешь признаваться?

Войцех приподнял голову. Из разбитой губы текла кровь.

— Нет.

Следователь махнул рукой, и Войцеха уволокли обратно в камеру.

Через месяц, когда Войцех уже привык к побоям и баланде, в камере появился адвокат. Это был старик в потрёпанном сюртуке, с очками на остром сгорбленном носу, с кожаным портфелем. Адвоката звали пан Адам Новак. Он был государственным защитником — его назначали тем, у кого не было денег на частного адвоката.

Пан Новак выглядел усталым. Мешки под глазами, жёлтые от никотина пальцы, сгорбленная спина. Он выслушал историю Войцеха, покивал и сказал:

— Дело плохое. Есть свидетель, который чётко на тебя показывает — как на убийцу. И ему поверят, потому что других подозреваемых нет.

— Но я невиновен!

— Я знаю. — Пан Новак почесал затылок. — Но суду нужен результат. А результат — это виновный. Ты удобно попался: бедный, без связей, никому не нужный.

— А что же вы, пан адвокат? Вы не можете меня защитить? Помочь мне?

— Могу. Но меня никто не слушает. Я старый, больной. Судья — женщина. Её зовут Ванда Лясоцкая. Она недавно назначена, ей хочется показать себя. Она будет судить строго. Прокурор — молодой карьерист. Мы не выиграем.

Пан Новак помолчал немного. Потом добавил: «Я не спасу тебя. Но я обещаю, что сделаю всё, что могу».

Он встал, пожал Войцеху руку и ушёл.

Глава 10. Суд

Суд назначили на декабрь. Морозы стояли такие, что птицы падали на лету, а дыхание застывало белым облаком. Войцеха подняли затемно — ещё когда за окнами тюрьмы было черным-черно, и только редкие звёзды дрожали на небе. Конвоир, даже не заглянул в камеру, просто открыв дверь ударил об нее дубинкой и рявкнул: «Подъём, Ворач! Твой звёздный час».

Войцех не спал. Он не спал уже несколько ночей. Всё ворочался на нарах, слушал, как храпит сокамерник Юзеф, как скребутся крысы за стеной, как где-то далеко, в глубине тюремного коридора, кто-то плачет. Мысли путались. Он перебирал в голове свою жизнь: поле, Ядвига, дети, новый дом. Всё это казалось теперь нереальным, будто не с ним было, а с кем-то другим.

— Обувайся — скомандовал конвоир. — И не копайся.

Войцех собрался. Руки его дрожали, но не от холода. Он вышел в коридор — и в нос ударил знакомый запах тюрьмы: кислой капусты, махорки, мочи и давно не стиранного белья. Запах, который стал для него родным за эти месяцы. Он уже привык к нему, как привыкают к собственной боли.

В суд его везли в закрытой карете — чёрной, без окон, с железной решёткой вместо двери. Внутри было темно и тесно. Войцеха толкнули на скамью, рядом сел конвоир. Карета тряслась на ухабах, и Войцеха бросало из стороны в сторону.

Здание суда оказалось серым, с высокими колоннами у входа. На крыше — орёл с отбитым клювом. Конвоиры подхватили его под локти и повели вверх по каменным ступеням. Коридоры давили тяжестью. Где-то плакал ребёнок, где-то ругался охранник на арестанта. Войцех шёл, стараясь не смотреть по сторонам. Он боялся увидеть в чужих глазах то, что уже видел в своей камере — безнадёжность.

Зал суда оказался достаточно большим — скамьи на двадцать мест, дубовые панели на стенах, портрет главы государства над креслом судьи. Окна высокие, затянутые решётками, свет едва пробивался сквозь мутные стёкла. В углу висела икона Спасителя, но лик был тёмным, почти неразличимым. Казалось, что и Бог не хочет смотреть на этот суд.

Народу было мало. Вдова убитого в чёрном платке сидела на первой скамье, вытирала глаза платком. Двое зевак из города — чиновник в белой рубахе и какой-то старик — присели сзади, чтобы было лучше видно. Писарь уже сидел за своим столиком, обмакивал перо в чернильницу. Прокурор — молодой, с холёным лицом и блестящими пуговицами на мундире — раскладывал бумаги с важным видом.

Адвокат пан Новак уже был на месте. Он сидел за столом защиты, сгорбившись, и перебирал какие-то листки. Выглядел он ещё хуже, чем в камере: лицо серое, под глазами синие мешки, руки тряслись так, что он никак не мог попасть пером в бумагу. Войцеху стало жаль старика. Пан Новак поднял глаза, встретился с ним взглядом и едва заметно кивнул. Этот кивок был слабее, чем надежда, но Войцех зацепился за него, как утопающий за соломинку.

Войцеха поставили за деревянную ограду. Места там было мало — не присесть, только стоять, опираясь на барьер. Руки его были в наручниках, и он чувствовал, как железо впивается в запястья. Он попробовал их ослабить, но конвоир тут же ударил его кулаком в спину: «Не дёргайся».

Судья Ванда Лясоцкая вошла в зал в десять часов. Высокая, худая, с жёстким пучком на затылке. На ней была чёрная мантия, которая делала её похожей на ворону. Лицо — ни улыбки, ни злобы, только ледяная официальность. Она села, поправила мантию, взглянула поверх очков на прокурора, потом на Войцеха. Этот взгляд длился не больше секунды, но Войцех запомнил его на всю жизнь. В нём не было ни сомнения, ни сочувствия, ни даже любопытства.

«Она уже всё решила» — подумал Войцех. И сердце его упало куда-то вниз и замерло.

— Встать, суд идёт! — объявил секретарь.

Все встали. Войцех уже стоял, опустив руки с наручниками вниз. Кто-то кашлянул в зале. А после навалилась такая густая тишина, что слышно было, как за окном каркает ворона.

— Прошу всех сесть — сказала судья.

Судья попросила прокурора зачитать обвинение. Слова были тяжёлыми, казёнными: «умышленно причинил смерть из корыстных побуждений», «особая жестокость», «отсутствие раскаяния». Прокурор читал монотонно. Войцех слушал и не узнавал себя. Будто речь шла о чудовище, а не о нём, не о мужике, который всю жизнь работал в поле.

— Подсудимый, вы признаёте свою вину? — спросила судья.

Голос её был такой же ледяной, как и взгляд. Войцех поднял голову, посмотрел на неё прямо. Ему хотелось крикнуть: «Вы что, не видите? Не видите, что я не такой?» Но он сдержался, потому что знал: криком ничего не добьёшься.

— Нет, ваша честь — сказал он. — Я не убивал. Я никогда никого не убивал. Я даже драться ни с кем не дрался.

Судья поджала губы, пометила что-то в своих бумагах.

— Слово прокурору.

Прокурор встал, откашлялся. Он говорил гладко и уверенно. Сыпал цитатами из показаний свидетеля, зачитывал протокол осмотра места происшествия, ссылался на «совокупность улик». Улики были смехотворными: какой-то обрывок верёвки, найденный за три версты от места убийства, и чьи-то показания, что «Ворач и есть убийца».

— Прошу приговорить подсудимого к двенадцати годам каторжных работ — закончил прокурор и сел, довольно улыбнувшись. Его пуговицы блеснули в тусклом свете.

— Слово защитнику — сказала судья.

Пан Новак поднялся медленно, с трудом. Он опёрся руками на стол, чтобы не упасть. Очки его сползли на кончик носа. Начал говорить тихо, но постепенно голос его окреп, в нём даже появилась какая-то сила.

— Ваша честь, в этом деле нет ни одного прямого доказательства. Ни одного! — Он поднял палец вверх. — Свидетель, который показывает на моего подзащитного — это человек, который сам находится под следствием. Я думаю, что он торгует показаниями, как рыбой на базаре. Разве можно верить такому человеку?

Он перевёл дыхание и продолжил:

— У моего подзащитного нет мотива. Он не знал убитого, никогда с ним не встречался. У него нет оружия, да и никто не искал оружие. Согласен, возможно у него нет алиби — но только потому что никто не потрудился его искать. Соседи готовы подтвердить, что Войцех Ворач — человек мирный, работящий, никогда не буянил. Но суд отклонил ходатайство о допросе свидетелей защиты.

Пан Новак замолчал, вытер пот со лба. Голос его задрожал.

— Я прошу оправдать Войцеха Ворача за отсутствием состава преступления. Это единственно справедливое решение.

Судья слушала с каменным лицом. Когда адвокат закончил, она помолчала несколько секунд. Потом спросила:

— Защитник, вы можете привести свидетелей, которые подтвердят, что подсудимый не был на месте преступления в момент убийства?

— Я просил допросить его жену и соседей — ответил Новак. — Суд отклонил ходатайство.

— Суд посчитал его необоснованным — отрезала Лясоцкая.

— Свидетели защиты не могут дать показаний о фактах, которые не наблюдали лично. Тем более данные свидетели заинтересованы в помощи подсудимому и могу исказить правду. У вас есть ещё что добавить?